Факт общеизвестный. Революция пожирает своих создателей, а её герои умирают глупыми, совсем не героическими, смертями.
Я не знаю, зачем и кому это нужно,
Кто послал их на смерть недрожавшей рукой,
Только так беспощадно, так зло и ненужно
Опустили их в Вечный Покой!
Это – слова из одной из самых известных русских антивоенных песен Александра Вертинского. Считается, что так он откликнулся на гибель юнкеров, погибших во время Октябрьского вооружённого восстания в Москве.
Согласно легенде, вызванный на допрос в ЧК, Вертинский тогда заявил:
- Это же просто песня, и потом, вы же не можете запретить мне их жалеть!
На это ему ответили:
- Надо будет, и дышать запретим!
Многие сюжетные линии знаменитого романа Б. Пастернака «Доктор Живаго» переплетаются с сюжетом романа А. Н. Толстого «Хождение по мукам». В частности, убийство восставшими зыбушинцами комиссара Ганца в 8-й главе напоминает бесчеловечную расправу восставших солдат с Николаем Ивановичем Смоковниковым, таким же агитатором.
Ганц - «тоненький и стройный, совсем ещё не оперившийся юноша», горевший «самыми высшими идеалами», был послан Временным Правительством в конце лета 1917 года в уездный центр усмирять взбунтовавшийся полк в связи с готовившимся наступлением.
«… Говорили, будто он из хорошей семьи, чуть ли не сын сенатора, и в феврале один из первых повел свою роту в Государственную думу. Фамилия его была Гинце или Гинц, доктору его назвали неясно, когда их знакомили. У комиссара был правильный петербургский выговор, отчетливый-преотчетливый, чуть-чуть остзейский…».
У комиссара Ганца был вполне реальный прототип – Фёдор Фёдорович Линде (1881 – 1917), который был сыном немецкого химика и польской крестьянки.
О трагической гибели самоуверенного и бесстрашного Линде писали многие газеты в 1917 года; Пастернак мог в деталях узнать все подробности его смерти.
Будущий комиссар родился в Выборге. Мать его выросла на небольшом хуторе под Петербургом и была трактирщицей; трактир близ станции Мустамяки Финляндской железной дороги пользовался популярностью среди русских революционеров столицы, когда они старались избегать полиции. Общаясь с гостями, «высокий блондин и красивый», которого называют «романтическим идеалистом», оказался вовлеченным в революционное подполье.
Он учился на реальном отделении в Петришукле (1891 – 1898), а затем поступил на математический факультет Петербургского университета и сразу стал ведущей фигурой студенческого протестного движения.
Во время революции 1905 года Линде работал с социал-демократами и в том же году присоединился к большевикам в Санкт-Петербурге, организовав студентов в «академический легион» для распространения революционной пропаганды среди рабочего класса.
За это он был арестован и заключен в тюрьму «Кресты».
Постановлением Особого совещания при министре внутренних дел от 20-го февраля 1912 года братья Фёдор и Иван Линде - «за сношения с видными активными деятелями боевой организации РСДРП» - были приговорены к ссылке в Нарымский край Томской губернии сроком на 2 года. В апреле того же года ссылка Ф. Линде была заменена выездом за границу на тот же срок.
В Италии и Швейцарии Ф. Линде изучал философию, а спустя год Линде разрешили вернуться в Россию во время празднования 300-летия династия Романовых в рамках объявленной политической амнистии.
Летом 1914 года началась Первая мировая война, однако Линде был мобилизован только в октябре 1916 года. Его зачислили вольноопределяющимся 2-й роты запасного Лейб-гвардии Финляндского полка, где он проходил ускоренные курсы подготовки младшего командного состава до начала Февральской революции.
18-го апреля 1917 года Министр иностранных дел Временного Правительства П. Н. Милюков выпустил ноту, которая разъясняла позицию новой власти по вопросу войны. Министр заявил, что точка зрения Правительства не даёт никаких оснований думать об ослаблении роли России в общей союзной борьбе и провозглашает о всенародном стремлении довести мировую войну до победного конца.
Столь откровенно провоенное выступление Милюкова вызвало взрыв негодования среди страдавшего от тягот войны населения, произошло полевение солдатских масс, веривших до этого в миролюбие Временного правительства, это был также серьёзный удар по революционному оборончеству.
Возмущенный Линде расценил ноту Милюкова как предательство обещания Февральской революции положить конец Великой войне и царскому самодержавию. После публикации «ноты Милюкова» утром 20-го апреля Линде привёл к Мариинскому дворцу солдат Финляндского полка под лозунгом отставки министра.
Исполнительная власть приняла резолюцию, в которой осудила действия Линде, а правая пресса объявила его «большевиком», описав его демонстрацию как кровавую попытку государственного переворота.
Как и многие в то время, Линде восхищался Александром Керенским, возглавившим правительство летом, и подражал ему, в том числе раздобыв френч и галифе. То же самое сделал и Гинц:
«…Он был в тесном френче. Наверное, ему было неловко, что он еще так молод, и, чтобы казаться старше, он брюзгливо кривил лицо и напускал на себя деланную сутулость. Для этого он запускал руки глубоко в карманы галифе и подымал углами плечи в новых, негнущихся погонах…».
Свобода взметнулась неистово.
И в розово-смрадном огне
Тогда над страною калифствовал
Керенский на белом коне.
Война «до конца», «до победы»,
И ту же сермяжную рать
Прохвосты и дармоеды
Сгоняли на фронт умирать.
Остзейский выговор Гинца тоже восходит к Линде, который родился в польско-немецкой семье и говорил с отчетливым немецким акцентом.
Смерть Гинца, убитого солдатами, списана с гибели Линде.
В качестве наказания за участие в демонстрации против Милюкова Совет отправил Линде в «ссылку» в качестве комиссара Особой армии на фронте, где его лидерские качества должны были быть использованы в предстоящем наступлении; он был доволен своей новой задачей. Он стал «чем-то вроде легенды» благодаря своим поездкам на самые большевизированные участки фронта, где ему удавалось убедить их продолжать сражаться, и был чем-то вроде «образцового комиссара».
По прибытии на фронт комиссар был предупрежден о большой опасности, которую могли представлять группы дезертиров. Одна из банд дезертиров терроризировала окрестности Луцка, и считалось, что для расправы с их лагерем следует использовать 500 казаков, приведенных генералом Петром Красновым. Линде, однако, верил в силу «революционного слова», настаивая на том, что старого союзника царского режима не следует использовать против «самой свободной армии в мире».
Когда в 444-м пехотном Дмитровском полку солдаты отказались выполнять приказ об укреплении позиций, офицеры с помощью казачьих частей арестовали 22-х солдат. На защиту арестованных выступили солдаты соседнего, 443-го пехотного Соснинского полка. Полки эти были сформированы из ополченских дружин Орловской губернии.
25-го августа 1917 года Линде прибыл из Луцка в расположение Дмитровского полка, расквартированного близ селения Духче Волынской губернии.
Солдаты, увидев приближение комиссара, поднялись с земли и приготовили винтовки. Линде, заметив две группы, одну большую и одну маленькую, обратился к меньшей, которая, как он понял, содержала наиболее «большевизированные» войска, судя по их суровому виду. Он вскочил на кучу брёвен и начал говорить:
«… Я, выведший солдат свергнуть царское правительство и дать вам свободу, свободу, равной которой нет ни у одного народа в мире, требую, чтобы вы теперь дали мне этих, которые говорили вам не подчиняться приказам командиров…».
Линде призывал солдат защищать Отечество, указывая в сторону звуков вражеской артиллерии. Заметив, что его слова не возымели действия, он начал разглагольствовать перед солдатами, называя их «ублюдками» и «ленивыми свиньями», не заслуживающими свободы. Пылкие патриотические речи Комиссара портил явственный немецкий акцент.
У Пастернака Гинц, «совсем ещё зелёный, в делах младенец», также пытается воспламенить бунтовщиков пламенными речами и призвать к их революционной совести:
«… Я скажу им: «Братцы, поглядите на меня. Вот я, единственный сын, надежда семьи, ничего не пожалел, пожертвовал именем, положением, любовью родителей, чтобы завоевать вам свободу, равной которой не пользуется ни один народ в мире. Это сделал я и множество таких же молодых людей, не говоря уж о старой гвардии славных предшественников, о каторжанах-народниках и народовольцах-шлиссельбуржцах. Для себя ли мы старались? Нам ли это было нужно? Теперь вы больше не рядовые, как были раньше, а воины первой в мире революционной армии. Спросите себя честно, оправдали ли вы это высокое звание? В то время как родина, истекая кровью, последним усилием старается сбросить с себя гидрою обвившегося вокруг нее врага, вы дали одурманить себя шайке безвестных проходимцев и превратились в несознательный сброд, в скопище разнузданных негодяев, обожравшихся свободой, которым, что ни дай, им все мало, вот уж подлинно, пусти свинью за стол, а она и ноги на стол» - о, я пройму, я пристыжу их!...».
Гинцу предлагали взять казаков для наведения порядка, а он думал «взять слезой».
В первый момент Линде даже удалось добиться выдачи зачинщиков, но, по воспоминаниям П. Н. Краснова, его поведение вызвало такую ненависть у солдат, что они сговорились убить его.
Взволнованные солдаты из более мелкой группы большевиков начали перебивать Линде, называя его немецким шпионом и говоря, что его методы «достойны старого режима».
«… Слыхали, товарищи, как обкладывает? По-старому! Не вывелись офицерские повадки! Так это мы изменники? А сам ты из каковских, ваше благородие? Да что с ним хороводиться. Не видишь что ли, немец, подосланный. Эй ты, предъяви документ, голубая кровь! А вы чего рот разинули, усмирители? Нате, вяжите, ешьте нас!.
Но и казакам неудачная речь Гинца нравилась все меньше и меньше. «Все хамы да свиньи. Экой барин!» - перешептывались они. Сначала поодиночке, а потом все в большем количестве они стали вкладывать шашки в ножны. Один за другим слезали с лошади. Когда их спешилось достаточно, они беспорядочно двинулись на середину прогалины навстречу двести двенадцатому. Все перемешалось. Началось братание…»
Генерал Краснов, наблюдая издалека, осознал всю серьёзность ситуации и послал машину на помощь Линде. Однако тот отказался уезжать. Только когда солдаты начали приближаться к нему, Линде попытался бежать. Однако прежде чем он смог сбежать, его сбил крупный солдат, который ударил Линде прикладом винтовки в висок, а второй «сбил его с ног». Толпа солдат «с визгом» бросилась на выведенного из строя комиссара, пронзив его штыками. Вместе с ним был убит и сопровождавший Линде временно Командующий 111-й пехотной дивизией генерал-лейтенант К. Г. Гиршфельдт и командир 444-го пехотного полка.
Казачьи офицеры советовали Гинцу благоразумно уйти, что тот в итоге и сделал. Однако солдаты начали преследование. Гибель его была глурпой и страшной.
«… У дверей вокзала под станционным колоколом стояла высокая пожарная кадка. Она была плотно прикрыта. Гинц вскочил на ее крышку и обратил к приближающимся несколько за душу хватающих слов, нечеловеческих и бессвязных. Безумная смелость его обращения, в двух шагах от распахнутых вокзальных дверей, куда он так легко мог бы забежать, ошеломила и приковала их к месту. Солдаты опустили ружья.
Но Гинц стал на край крышки и перевернул ее. Одна нога провалилась у него в воду, другая повисла на борту кадки. Он оказался сидящим верхом на ее ребре.
Солдаты встретили эту неловкость взрывом хохота, и первый спереди выстрелом в шею убил наповал несчастного, а остальные бросились штыками докалывать мертвого…».
Тело Линде было доставлено обратно в Петроград и похоронено как герой. Свободная демократическая пресса называла его «падшим борцом за народное дело» и превозносила его как блестящий пример «революционера-патриота».
В 12-й главе Пастернак знакомит читателей с убийцей комиссара Ганца, обычным русским мужиком, ныне – солдатом партизанского отряда.
«… Памфил Палых был здоровенный мужик с черными всклокоченными волосами и бородой и шишковатым лбом, производившим впечатление двойного вследствие утолщения лобной кости, подобием кольца или медного обруча обжимавшего его виски. Это придавало Памфилу недобрый и зловещий взгляд человека […] глядящего исподлобья…».
Памфил Палых объясняет доктору Живаго свою «колючую правду», в финале которой и выясняется, что именно он «со смеху» убил юного комиссара с его «чистыми помыслами». Перед этим Палых рассказывает всю историю жизни, типичная она для тогдашнего крестьянина:
«… Жили мы с хозяйкой моей. Молодые.
Домовничала она. Не жаловался, крестьянствовал я. Дети. Взяли в солдаты. Погнали фланговым на войну. Ну, война. Что мне об ней тебе рассказывать. Ты её видал, товарищ медврач. Ну, революция. Прозрел я. Открылись глаза у солдата. Не тот немец, который германец, чужой, а который свой. Солдаты мировой революции, штыки в землю, домой с фронта, на буржуев! И тому подобное. Ты это все сам знаешь, товарищ военный медврач. И так далее. Гражданская. Вливаюсь в партизаны….»
Бесконечные войны и жестокость озлобили человека, превратили в зверя:
«… Много я вашего брата в расход пустил, много на мне крови господской, офицерской, и хоть бы что. Числа, имени не помню, вся вода растеклась. Оголец у меня один из головы нейдет, огольца одного я стукнул, забыть не могу. За что я парнишку погубил? Рассмешил, уморил он меня. Со смеху застрелил, сдуру. Ни за что…».
Бывалый прежде образцовый солдат Палых, безо всякой агитации, лютой озверелой ненавистью ненавидел «интеллигентов, бар и офицерство», которые, собственно и довели простой народ до этого бешеного состояния.
«Их бесчеловечность представлялась чудом классовой сознательности, их варварство – образцом пролетарской твердости и революционного инстинкта»:
«… В февральскую было. При Керенском. Бунтовали мы. На чугунке было дело. Послали к нам мальчишку агитаря, языком нас в атаку подымать. Чтобы воевали мы до победного конца. Приехал кадетик нас языком усмирять. Такой щупленький. Был у него лозунг до победного конца. Вскочил он с этим лозунгом на пожарный ушат, пожарный ушат стоял на станции. Вскочил он, значит, на ушат, чтобы оттуда призывать в бой ему повыше, и вдруг крышка у него под ногами подвернись, и он в воду. Оступился. Ой смехота! Я так и покатился. Думал, помру. Ой умора! А у меня в руках ружье. А я хохочу-хохочу, и все тут, хоть ты что хошь. Ровно он меня защекотал. Ну, приложился я и хлоп его на месте. Сам не понимаю, как это вышло. Точно меня кто под руку толкнул.
Вот, значит, и бегунчики мои. По ночам станция мерещится.
Тогда было смешно, а теперь жалко…».
Сложно сказать, забыл ли на самом деле Памфил, где это было, или просто не хочет больше вспоминать:
— В городе Мелюзееве было, станция Бирючи?
— Запамятовал.
— С зыбушинскими жителями бунтовали?
— Запамятовал.
— Фронт-то какой был? На каком фронте? На Западном?
— Вроде Западный. Всё может быть. Запамятовал.
В конце концов Памфил в тревоге за свою семью (боится, что жену и детей расстреляют белые), сходит с ума и сам убивает их, чтобы они умерли лёгкой смертью.