Отпарусили под северными ветрами берёзы и к октябрю уже порядком растратили золотистые кроны. С первыми морозами, не успевая чинить поизносившиеся старые одежды, стремительно теряли мягкую хвою лиственницы. И прежде не величавые скромницы-рябины, не выделявшиеся высотой и стройностью стволов, всё лето прятавшиеся за пышным таёжным пологом, достали из сундуков богато инкрустированные ярко-малиновые и бархатисто-бордовые платья, в одночасье превратившись в королев осеннего бала.
В пламенеющих гранатово-красных, кораллово-рубиновых и даже турманилово-оранжевых ожерельях и бусах засверкали лесные рябинушки по распадкам и склонам сопок дорогими украшениями. Кланялись на все четыре стороны ветками и макушками, отяжелевшими от многочисленных гроздей, зазывали в гости, к застолью, всякого встречного-поперечного.
Устраивали пиршество на ветках хлебосольных красавиц таёжные обитатели. Откладывая отлёт на неопределённые времена, дружными стаями облепляли деревья дрозды, трапезничая, не экономили, клевали налево-направо, обильно кроша ягодой. Не гнушались яркими гроздями крикливые вороны и сойки. Бурундуки про запас, чуть ли не на две зимы натаскали в кладовые лакомства, а теперь с одной заботой, не заплесневели бы, ворошили для просушки ягоды. Топыря уши, всегда начеку, но и как пробежать мимо, за милую душу зайцы уплетали разбросанные по земле красные витаминки. И даже худющий старый волк-одиночка, поизносивший суставы в постоянных погонях и преследованиях копытного зверя, утративший былую сноровку, жмущийся в самое голодное время к людским свалкам, не брезговал зажёвывать несуразицу беспризорной пенсионной жизни кислой ягодой.
Ленька Крапивин, коренастый, лобастый, рыжевато-веснушчатый, с нахальными глазами, под которыми пузырями надулись поросячьи щёки, особо не выбиравший выражений, не церемонившийся в общении со знакомыми, при всяком удобном случае нахрапом берущий своё, ввалился в избу к свояку взбаламученно-взвинченно, не считаясь с хозяйскими заботами-печалями, с порога заполнил бревенчатое пространство басистыми тонами:
– Ерёма, волынишь, отлёживаешься! Рябину ныне лишь ленивый не рвёт!
– Скоро заикой сделаешь, – отреагировал на внезапное вторжение Еремей Груздев, чуть выше среднего роста, худощавый, с пронзительно-синими, не утратившими застенчивости глазами на продолговатом лице, покладисто-уступчивый, не охочий на публичные и показушные речи, застигнутый врасплох за ремонтом утюга. Без всякого вдохновения, раскачивая слова и звуки, протянул Еремей в ответ: – Ря-би-ну? Пускай себе растёт.
– Зверопромхоз приём ягоды объявил! Шутка ли – восемьдесят копеек за килограмм! Смекай, какую деньгу за раз можно поднять! – в полную глотку продолжал ораторствовать Крапивин.
– Мне своих, кровно заработанных хватает. Дай спокойно последнюю неделю отпуска провести, – не соблазнился Еремей выгодой математических расчётов родственника.
– Много ты их зарабатываешь! В своей сапожной мастерской! Хватает, видишь ли, ему! Тут не знаешь, какие дыры первым делом затыкать! И здесь надо и тут! – укрепив атакующие позиции брата, вмешалась в «рябиновую дискуссию» супруга Груздева – Варвара, до этого мирно на кухне крошившая капусту на щи.
Как ни крути, хоть с какого бока посмотри, а Варвара с братом – одного поля ягода внешне, да и по характеру с ним схожа: краснолицая, раздобревшая после рождения двух детей, часто бурчавшая по поводу и без. Экономная до скупердяйности, Варвара самостоятельно вела семейную кассу, не давая разгуляться домочадцам, откладывая при этом капиталец в кубышку на всякий случай, на чёрный день, о чём мужа, а тем более детей, ставить в известность считала необязательным.
– Ага! И я о том же! Деньги, можно сказать, под ногами валяются, а ему нагнуться лень! – почувствовав поддержку, плотнее насел на свояка Лёнька. – В избе шаром покати, мышам и то жрать скоро нечего будет, а ты и в ус не дуешь!
– Ты краски-то не сгущай, – пытался отнекиваться от неожиданного приработка Еремей. – Не голодаем. С сумой не ходим. Да и не акробат я, чтобы по веткам лазать.
– Скакать по веткам не будешь! Есть другой, проверенный способ. За день можно столько сшибить – миллионером станешь!
– Не жили богато, нечего и начинать, – добровольно отказался от баснословных прибылей Груздев.
– Может, и не миллионером, но барыш солидный! – настырничал Крапивин. – Если бы не сестра – позвал бы я тебя? Фига с два! Рота, подъём! – перешёл на командный голос шурин.
– Да я собирался сегодня ещё калитку поправить, – так и не заразившись алчными помыслами, нашёл последнюю отговорку Груздев и тут же был окончательно сражён доводами супруги:
– Ты уже какой день её правишь! Сходи за ягодой, пока всю не обобрали! Деньги даром в руки идут! – Варвара тут же начала строить планы на будущее: – До зарплаты ещё невесть сколько, а сыну брюки надо купить – в школу ходить не в чем, старые штаны – латка на латке, да и смородину девать некуда, вона её сколько у нас на участке народилось, лопается от спелости. Чего добру пропадать! Прикупить бы сахар, я варенья бы наварила.
«А колье с брильянтами или путёвку в Гагры не хотите? Не жена у меня, а царевна-королевна! На рябине-то какие умопомрачительные планы строит?», – про себя сыронизировал Груздев, а вслух удивлённо спросил:
– Чё, уже ничего не осталось? Нема грошей, что ли? А отпускные?
– Так это когда было! Месяц прошёл! Вспомнил! Отпускные! Чай, голодным не сидишь, разносолы тебе подаю! Алёнка с Серёжкой от тебя не отстают, как на дрожжах растут, им только успевай стол накрывать и обновки покупать! Обувь на детях прямо горит! Не напасёшься! А цены в магазине кусаются! За раз ползарплаты оставишь и домой пустой вернёшься!
«Ну и дела! Куда они деваются, деньги-то? Уж не солит ли их Варя…», – не оглашая свои мысли, «услышит супруга – разведёт канитель», недоумевал Еремей, нехотя стал собираться за лесными дарами.
Лёнька с заводским дюралевым, Ерёма с фанерным кузовком ручной работы – подались мужики до леса. Рябина, далеко ходить не надо, уродилась сразу за городом. Только пригибай ветки к земле и сыпь прямиком ягоду в кузовок. Ягодники, оставаясь в поле слышимости голоса, несколько разбрелись, подыскивая для сбора плодовитые деревья. Еремей начинал нехотя, то на синицу отвлечётся, то на причудливое облако, но постепенно разошёлся – заразился сборкой, да и хотелось поскорее заполнить кузовок, чтобы покончить с рябиновой заботой, не в карманы же потом её собирать. Переходя от одного дерева к другому, наткнулся на свежеспиленную рябину, ругнулся: «Вот же сволочи! Дереву бы ещё расти и расти! Сколько бы за свою жизнь ягоды дало! За трёшку загубили!»
Ягода в кузовке уже перевалила за половину, когда Еремей вышел на Лёньку. И застал родственника на месте преступления. Шурин дзинькал ручной пилой, пытаясь у комля завалить высокую рясную рябину. Рядом стоял дюралевый короб, доверху забитый ягодой, и впритык к нему мешок на четверть заполненный рябиной.
– Ты чего делаешь, гад! – не сдержался Ерёма.
– Сам не видишь, что ли? Сейчас завалю, вместе оберём, – не реагируя на оскорбления, продолжал двигать пилой Лёнька.
– Она же живая! – попытался охладить пыл губителя дерева Груздев.
– Уже нет! – сопроводил Лёнька довольным взглядом падающую рябину. – Собирай – мне не жалко!
– Дура, мозги набекрень! – не скрывал своего возмущения Еремей.
– Сам – дура! Мы так в три раза быстрее тару заполним! – искренне недоумевал причиной возмущения свояка Крапивин.
Еремей приблизился вплотную к шурину:
– Дай-ка гляну твой инструмент?
– Чё её смотреть? Ножовку, что ли, никогда не видел? – нехотя, но всё же протянул зубастый инвентарь Лёнька и похвастался:
– С вечера специально трёхгранным напильником наточил, развёл зубья, два вжика вперёд, два назад – и готово – дерево навзничь! Сама пилит – я только держу!
Недолго рассматривал инструмент Ерёма, глянул влево-вправо и с маху, держа за полотно, саданул ножовку деревянной ручкой об ближайший камень, выглядывавший наковальней из пожухшей травы. Ручка вдребезги, обвисли болты за ненадобностью в отверстиях полотна.
– Ерёма-кулёма, ты чего вытворяешь? Ты её покупал! Ты чего чужое имущество переводишь? – раззадоривая себя и наливаясь злобой-неприятием, сжав кулаки, грудь колесом, пошёл на свояка Крапивин. В дурной голове мысль опосля поступка бежит, приблизившись вплотную, не предупреждая, зарядил шурин Еремею с правой руки.
Груздев шлёпнулся на землю от увесистого тумака, искры из глаз, туманность в голове, но не сдался, быстро пришёл в себя, поднялся. Щуплый, но жилистый Ерёма, кисти у него, сшивающие подмётки и кожи в сапожной мастерской, железные, хватка мёртвая, зацепится – тягачом не оторвать. Не ожидавший ответной атаки, запятился Лёнька, замахал беспорядочно руками:
– Не подходи! У меня нервы расшатаны! Зашибу до инвалидности!
– Ну, держись, хапуга! – Еремей уловчился, схватился за рукав спецовки шурина, потянул на себя противника.
Сцепившись, упали здесь же, закатались по траве мужики, помутузили друг друга, не щадя, куда придётся – по-свойски, по-родственному посопели, помяли бока и как-то враз выдохлись.
Расползлись к деревьям, припали спинами к стволам. Надо же отдышаться…
Получивший за много лет наконец-то достойный отпор от свояка, первым заговорил Лёнька:
– Ты что с катушек слетел? Из-за дерева человека убить готов!
– Ты больше не пили рябин! Слышь, прохиндей? – продолжил гнуть свою линию Ерема.
– Ну, ты ещё поучи меня, поучи… – особо уже не гоношился, не нагнетал обстановку, а лишь ворчал из-за противности характера Лёнька.
Полдороги до приёмного пункта зверопромхоза шурин со свояком шли молча, но постепенно разговорились – какие-никакие, а всё же родственники – на мыло не пустишь и глухой стеной не отгородишься.
– Помог бы, мешок дотащить? С меня пот градом! – попросил Лёнька.
– Ссыпай в мой кузовок, чего мять рябину, коли собрал уже, – предложил Ерёма.
Лёнька насторожился, задумался, это же как опосля барыш делить, а потом решился: там разберёмся, кто кому должен.
К заржавелым весам, намерившим всякой всячины на тысячи пудов, в окружении обтянутых железными хомутами деревянных бочек выстроилась целая очередь. Притулились сюда же Ерёма со свежим синяком под глазом и шишкой на лбу и Лёнька с распухшим слонячьим ухом и расцарапанным подбородком.
Приемщик, хитро поглядывая то на ягоду, то на очередного сборщика: кто такой, какого чина-звания, и стараясь не дать промашки, пудря мозги клиентам, нёс всякую околесицу, не забывая кумекать при этом свою бухгалтерию, шустро двигал гирьками по шкалам, постукивал костяшками на счётах, туда-сюда, нашим и вашим. Дошла до Крапивина с Груздевым очередь. Глянув на их разукрашенные лица, приёмщик не удержался, съехидничал:
– Вы что, с медведем из-за ягоды подрались?
– Ага, надавали ему пиндалей! – тут же среагировал Лёнька.
– Но и он в долгу не остался! Агрессивный, видно, чересчур! – продолжил шутить приёмщик, подсчитал вслух:
– Сорок два кг, минус тара – четыре кг с полтиной, минус десять процентов на мусор. Округляем циферку в пользу будущего урожая, умножаем на восемьдесят копеек и вот вам тангенс на котангенс, алгебра с геометрией, Пифагор отдыхает, наиточнейший результат, с учётом моего к вам расположения: двадцать шесть рублей сорок копеек.
Получить заветный клочок бумажки с приятными цифрами и собственноручно оставленной вихлястой подписью приёмщика – дороже любой валюты, печати не надо! А с этой бумаженцией – следом за другими ягодниками, ноги в руки и галопом в контору, чтобы успеть бы до закрытия в кассу. Там без всяких проволочек, медицинских справок, налоговых номеров, разрешений и согласований с вышестоящими инстанциями получили в квадратном окошечке денежку. Но, а тут уж пекут карман шальные-залётные! Не было, не было и вдруг на тебе – разбогатели, а чего тогда шабашке в кармане пылиться, теперь с тугриками прямая дорога в магазин.
– Может, по чуть-чуть с устатку? – предложил Лёнька. – Я башляю.
Даже с рублишком в кармане ты в продуктовом магазине уже важная фигура, можно всякой всячины накупить, спичечных коробков хоть сто штук. Ну, а с червонцем, с этой яркой купюрой с Владимиром Ильичом на фасаде, ты всемогущ, подходишь к прилавку барином, любой товар тебе по карману, и ничего, что верхняя пуговица на рубахе оторвана с мясом, штаны помяты, а у носков на пятках дырки протёрлись. Через забывшие свой первоначальный цвет тёртые штиблеты из настоящей свиной кожи не видно прорех.
Правда, не забывай, продавец не слуга покупателю, он равноправная с вами личность, работает по государственным тарифам, ни перед кем не заискивает, к нему подход тоже надо суметь найти, не жалей улыбок и комплиментов, особенно если перед вами распрекрасная женщина! И почувствовав в вас «состоятельного вельможу», услышав нежные сопрано в голосе, продавщица не нога за ногу, нос в сторону не ведёт, угодит настроению. Хошь – отоварит сахаром-рафинадом, насыплет медовых пряников или переполненных патокой карамелек в ловко свёрнутый на ваших глазах бумажный кулёк, бубликов с маком – получи хоть три вязки, или плавленых сырков… Но шли лёгкие рублишки большей частью на самый задиристый в цене товар, на неё, родимую, на ликёро-водочную продукцию, да хоть на ту же «рябиновку». И не чета Лёньке с Ерёмой, а самый распоследний бич и пропивоха во времена советского рая чувствовал себя человеком, по помойкам не шарил, тянул руку хоть к той же спасительной рябине, мог, лишь пальцем пошевелив, сшибить копейку и, остограммившись, тут же пускал в ход сдачу с приработка, пренебрежительно относился к «деревянной» валюте: рупь – не деньги, а так, бумажка.
Купили ягодники бутылку рябиновки из урожая прошлого года за рупь двадцать, а на закусь – два пирожка с картошкой по пять копеек за штуку. Устроились для выпивона на завалинке ближайшего частного дома, выпросив у хозяйки-старушки пару граненых стаканов напрокат.
– Чего сидишь, как неродной? Чекрыжим рублики по честности-по справедливости, десятка твоя по-любому. И чтобы никаких обид промеж нас! – всё же где-то и совестился Крапивин, деля выручку. Выпив стакан вина, принялся заверять в дружеских намерениях: – Для тебя же старался, Ерёма, для сестры.
– А я тебя не просил. Ты рябину, голова твоя садовая, впредь за версту обходи! Трогать не смей!
– Смени пластинку! Всё, забыли! Что было, то былью поросло! Рябина – раз в четыре года родит!
Задиристо доморощенное амурское винцо! Вкус – на любителя – не каждый его смаковать будет, цедить по капле. Но разве пользительное знахарское снадобье сладким бывает? Вино «Рябиновка» – это вам не разбодяженный спирт с синтетическими добавками, а самое натуральное с осадочком на дне лекарство от всяких болячек. Терпкое, будоражащее чувства и отрезвляющее разум! И полчаса не прошло – а содержимого бутылки нема. «Хорошо, но мало», – сцеживая последние капли из пузыря, заявил Лёнька.
– На штаны Серёжке только на одну гачу насобирал, зато на сахар, на варенье – в самый раз! – с фингалом под глазом, но весёлый после рябиновки, отчитался Еремей перед супругой. Варвара стала было принюхиваться: «Откуда спиртные пары?», но после внесения в семейную казну незапланированных грошей, задобрела: «Какой ни есть, а мой, суженый, пойди ещё такого отыщи покладистого», обихаживала весь вечер мужа ласковым словом, жалела:
– Где же ты так шандарахнулся?
– На ветку наткнулся.
– Ты же аккуратнее, так и глаз выткнуть можно…
Рябина горькая подслащивала жизнь народную, простецкую.
Лесную рябину в тот год люди так всю и не собрали, да и куда там без приспособлений и комбайнов, с голыми руками не по силам – не пожалилась природа, насыпала из закромов с лихвой! В сентябре ударил морозец, потом, как и положено, пришла оттепель, рябиновые грозди забродили: и бражничали-хмелели, прощаясь с родными краями, дрозды; свистели немыслимо-грустные мелодии свиристели; под градусом легче в сугробах пережидали морозы рябчики; после постных ивняков и березняков до самой весны с удовольствием набивали оскомину на пламенеющих ягодах сохатые.
Tags: Проза Project: Moloko Author: Жекотов Юрий