Мы идем по слишком длинному коридору, бесконечному, убивающему своей духотой. Мы не произносим ни слова. И я думаю о том, что Адам подумает обо мне. А еще о том, что я почти купилась на слова Уорнера. Как я могла быть такой идиоткой? Он говорил, что я могу исправить этот мир. Что я должна действовать, чтобы помешать ему сгореть дотла. Как же наивна я была. Конечно, он сказал это только для того, чтобы я согласилась с ним, встала на его сторону, делала то, что он хочет. Именно этого он и добивается. Но он явно не собирается идти против собственного движения. Он возглавляет все это. И тот мир, который он может предложить, за который он стал бы сражаться, на самом деле не что иное, как хаос, порожденный больным сознанием эгоцентричных психопатов. Я должна запомнить, что мне нужно идти против всего, что он сделает или скажет, неважно как убедительно и правдоподобно звучат его слова. Это именно то, чего он пытается добиться. Запутать меня полностью. Сбить с правильного курса. Чтобы я уже сама не понимала, с кем и за что я борюсь. И борюсь ли я вообще.
Я так не думаю, на самом деле. Во мне нет этого стремления – бороться. Я устала, и я хочу отдохнуть. Спрятаться. Но внутри меня живет кто-то, кто говорит, что это наглая ложь. Что сидя в той камере, я мечтала, чтобы мой голос прорезался, чтобы я смогла быть сильной.
У меня есть Адам теперь. И все становится неважным. Без разницы, что мне пришлось сделать и как ошибиться. Я добилась того, чего хотела.
Адам пропускает меня в дверь, а потом я слышу, как он отдает приказ солдатам. И я жду. Жду наступления темноты, когда у Адама появится возможность… Я трепещу. И я не знаю, что мне делать. Мне все еще кажется, что камеры снимают, потому что я не видела, как их отключали. И я думаю о том, чтобы снова спрятаться в ванной. И я думаю об Уорнере. И об Адаме. И я жду.
Я считаю складки на одеяле, свои вдохи, а потом секунды, когда они отсутствуют. Я так хорошо научилась этому за восемь месяцев. Быть убийцей. Я убиваю время.
Кровать мягкая. Я чаще спала на полу в ванной, чем на ней. Но одеяло было хорошим укрытием для меня. Я могла бы соорудить из него палатку и жить вот так. Интересно, как бы Уорнер отреагировал на это?
У меня в руках моя записная книжка. Камер больше нет, наверное. И я надеюсь, что никто не заметит, что в моих руках, в моем кармане, что-то есть. Я все еще осторожна. Этот блокнот напоминает мне об Адаме.
Я волнуюсь, что его нет. Он должен прийти. Я закрываю глаза в ожидании. Прикосновение, легкое, невесомое. Я подскакиваю, боясь, что это зеленые глаза.
Но я вижу улыбку Адама и расслабляюсь. Должно быть я задремала, и не услышала, как открылась дверь.
- Ты пришел. - Говорю я, мягко улыбаясь.
- Как только появилась возможность. Я твой единственный охранник в этой зоне.
У меня получилось. Я испытываю такой внутренний восторг, радость и гордость, что мне хочется разделить с Адамом этот важный момент. Это маленькая победа, пусть и не слишком существенная. Но я жду, что Адам спросит, как мне это удалось. Что означала эта сцена, свидетелем которой он стал. Конечно, он спросит. Не может быть, чтобы он не спросил. Наверняка он уже придумал сотню вариантов того, как бы он мог бы объяснить увиденное. А я так и не смогла придумать хотя бы один вразумительный ответ. Это тревожит, но только немного. Камеры больше не следят за мной каждую секунду. Вот что важно.
Но Адам не спрашивает.
Я не знаю, то ли ему это неинтересно, то ли ему стыдно за меня. Но я не решаюсь спросить. Если он не хочет знать, то мне тем более не стоит поднимать эту тему. Рассказать ему, что я готова была ранить, или может даже убить человека, только потому что хотела получить что-то для себя? Это давит тяжелым грузом. Мне мучительно признаваться, что я хотела этого, я хотела прикоснуться к Уорнеру.
- Ты в порядке? - Спрашиваю я, первой разрушая тишину, и он кивает.
- Теперь да.
Адам ложится рядом со мной, и мое сердце начинает биться чаще. Если кто-то все же еще следит за нами, то это может стать последним, что мы сделаем. И я больше не могу быть настолько по-глупому доверчивой.
- Они точно все выключили?
- Да, я все проверил. И если они нарушат его приказ…
- Да, я понимаю…
Это не слишком убедительно, но если Адам так говорит, значит так оно и есть. И я позволяю себе успокоиться.
Мне кажется, что Адам должен быть так же удивлен приказом Уорнера выключить камеры, как и я. Я чувствовала себя пораженной, когда он отдавал Адаму приказ, потому что я не сделала того, о чем он меня просил. Но я хотя бы верила, что попытка может дать свои плоды. Однако Адам был убежден, что это невозможно, что Уорнер никогда на такое не согласится. И я уверена, что если даже он не станет задавать вопросы по поводу обнаженного торса Уорнера, то он хотя бы выкажет удивление по поводу решения своего командира. Может быть, похвалит меня за старания. Но Адам не делает и этого. Так что мы просто лежим и молча смотрим друг на друга.
Я слышу его дыхание. Размеренное. Вдох. И выдох. Вдох. И выдох. Метроном жизни. Я рассматриваю его лицо, потому что теперь я могу себе это позволить. Мне плохо его видно, потому что в комнате темно. Но моя подруга луна снова заглянула ко мне на огонек, чтобы лучше рассмотреть человека, который стал для меня утешением. Я так сильно хочу прикоснуться к нему. И я могу. Я не причиню Адаму вреда. И это так интригующе, это по-прежнему совершенно ново для меня. Но я не осмеливаюсь. Вдруг он не хочет, чтобы я к нему прикасалась.
Адам улыбается мне, и я отвечаю ему тем же. Это так хорошо, просто лежать в тишине рядом друг с другом, делить это комфортное молчание. Но есть то, что по-прежнему мучает меня, и я должна спросить.
- Адам? - Шепчу я.
- Да? - Шепчет он в ответ.
- Что они с тобой сделали?
- Джульетта...
- Нет, я хочу знать. Я хочу увидеть.
Его глаза - омуты, в которых я тону. Он качает головой.
- Нет, это…
- Покажи мне.
Он открывает рот, а потом медленно кивает, облизывая губы. Я вижу, как его пальцы касаются подола его футболки. Но он медлит, и я притрагиваюсь, чтобы помочь ему, забывая о своей нерешительности. Он садится, чтобы было удобнее поднимать футболку.
Его кожа так близко, и я могу до нее дотронуться. И это снова разжигает во мне любопытство. Но мне удается рассмотреть синяки и гематомы, и мои внутренности выворачиваются наизнанку.
- Боже, Адам.
Он хочет опустить футболку, но я не позволяю. Мои собственные руки тянут его одежду вверх, и я помогаю ему раздеться. Это второй мужчина с обнаженным торсом передо мной сегодня. И насколько разное впечатление это на меня производит. Страх и отвращение, против любопытства и сопереживания.
Я позволяю себе быть решительной и осторожно дотрагиваюсь до его пресса. Кровоподтеки там особо ярко выделяются в том тусклом свете, который есть в нашем распоряжении. И он напрягается всем телом.
- Тебе больно?
Он резко выдыхает.
- Нет. Нет… Я в порядке.
Я киваю.
- Мгм.
Я ни капли ему не верю. Конечно, он лжет мне. Чтобы я не расстраивалась, не переживала. Но я знаю, что эти синяки – моя вина. И мне так хочется забрать его боль себе.
Я изучаю его тело словно ученый. Беру на себя смелость дольше задерживать свои обнаженные пальцы на его коже, хотя и действую аккуратно. Я все еще боюсь рисковать. Даже то, что я делаю сейчас уже достаточно безрассудно.
- Джульетта.
Я поднимаю глаза.
У него такое странное выражение лица. Будто он не здесь, будто ему плохо или он засыпает. Взгляд затуманенный. И он так часто дышит. А еще… он очень горячий.
- У тебя может быть лихорадка.
- Нет. Нет. Здесь просто так жарко. - Он дышит через рот. Тянется рукой к моей спине, чтобы притянуть меня к себе.
Но мой интерес снова привлекает его тело. Его кожа. Эти холмы и впадины, и равнины. Я изучаю его торс как карту в свете луны. Мои пальцы лишь слегка касаются его, но этого достаточно, чтобы я плыла по течению собственных эмоций. Мне не нужно тревожиться. Адам не боится моих прикосновений. Они не ранят его, не убивают. И я могу взять столько, сколько хочу, притрагиваться к нему без страха и риска. Это опьяняюще. Мой взгляд привлекает какое-то темное пятно, но это не синяк, понимаю я. И я перемещаюсь, поворачиваю его слегка, чтобы свет падал на эту область.
У меня перехватывает дыхание.
- Адам! - Мои эмоции – стая птиц, напуганная случайным прохожим.
- Да?
- Птица!
Он не понимает, смеется.
- Да, моя татуировка. Тебе нравится?
- Ты не понимаешь!
Это белая птица с золотыми прожилками, как корона на голове. Она летит.
- Адам. Адам… - Я так восторженна, так впечатлена.
Он хватает меня с каким-то отчаянием, как будто от этого зависит его жизнь, прижимает к своей груди, к птице. Моя кожа против его кожи. Это не по правилам. Это слишком рискованно. Но он не кричит,и не умирает, и я сдаюсь.
Я пленница собственных эмоций.
Я хочу рассказать ему все о птице, и о том, что произошло, но я не могу говорить. Я слишком ошеломлена. Слишком много впечатлений для одного раза. В последнее время я получаю вообще слишком много впечатлений. И я не хочу говорить. Я так привыкла переживать все эмоции внутри себя. Я не привыкла рассказывать о том, что думаю и чувствую другим. Я этого не хочу. Никому и никогда не были интересны мои мысли и переживания. Я привыкла жить вот так. И я прячусь в Адаме, как в темном углу.
Он не заставляет меня вылезать наружу, он не заставляет меня говорить с ним, не требует рассказать, что происходит, не вынуждает выворачивать свою душу наизнанку. Как это делает Уорнер. И я так благодарна ему за это. Он дает мне то, что мне нужно. Пространство, свободу, компанию и одиночество.
- Мне нужно идти. - Говорит Адам и высвобождает меня из своих объятий.
Наверное, я ему противна. Я зашла слишком далеко, позволила себе слишком много, прикасалась к нему слишком долго. Я почти боюсь, что он меня ненавидит.
- Все в порядке? - Спрашиваю я тонким голосом.
- Да, меня могут хватиться. Я бы хотел остаться здесь с тобой на всю ночь, но мне нужно быть на посту.
Дождь облегчения проливается сверху, смывая мои страхи.
- Да, конечно. Ты прав. К тому же, Уорнер любит врываться сюда без предупреждения.
- Да уж, я бы предпочел избежать этого сценария.
Адам смеется, и мне так хорошо на душе. Я не хочу, чтобы он уходил. Я беру его руку в свою еще раз. Он такой горячий, такой успокаивающий. Он как камин, о котором я мечтала в камере. Огонь, возле которого я могу растопить весь снег, налипший на меня за день. Я так благодарна ему за то, что он есть в моей жизни. Он не презирает меня. Он ничего от меня не требует. Он принимает меня такой, какая я есть. Он просто есть. И это самое большое счастье.
1 глава | предыдущая глава | следующая глава
Заметки к главе для тех, кто знаком с оригинальной серией книг (могут содержать спойлеры)
Мне кажется, что в книге произошел слишком быстрый переход от Джульетты, забившейся в угол камеры, к Джульетте, которая умеет сражаться. Она привыкла к тому, что ее ненавидели и избегали, сколько она себя помнит. Она провела восемь месяцев в камере. Она запугана. И, конечно, Джульетта не привыкла разговаривать. Я уже подчеркивала ранее, что она сама удивлена, что так много разговаривает с Уорнером. Он первый, кого интересует ее мнение, мысли, эмоции. Он практически вытягивает это из нее. Для Джульетты это довольно волнующе, но и утомительно. Все трое - закрытые люди, которые не привыкли показывать свои чувства. У них не было людей, которые оценили бы это. Но Уорнер и Джульетта подсознательно чувствуют связь, которую не могут объяснить. И Уорнер, в силу своих обязательств, привык и умеет задавать вопросы. Он не делится, но получает информацию. Адам такой же молчаливый, как Джульетта. Все, чего он хочет от нее, это чтобы она была рядом с ним. И это интересный вопрос. В этом случае нужен ли человеку другой человек с его личностью и его сознанием, или ему просто нужно его тело.