Сестры 4
О старшей дочери Лене, которая съехала в предоставленную ей однушку год назад, больше не было ни слуху, ни духу. Виктор Марине, практически, запретил искать с дочерью контакт.
- Мариш, сама же понимаешь, что ничем хорошим ваше общение не закончится, – говорил он. – Её теперь только волшебный пинок судьбы в чувство приведёт. Если вообще приведёт. Смирись уже с тем, что старшая дочь нами безнадёжно упущена.
Но материнское сердце было не готово с этим смириться. Хотя в одном муж прав: всё же тревога за Лену лучше, чем неизбежные при общении жесточайшие распри с нею. По крайней мере, не так треплются нервы. Одна у них теперь осталась отрада – Любаша.
«Поступать дочь» в Москву поехал Виктор, благо и отпуск выпал как раз на время поступления, и дополнительные дни мог позволить себе без ущерба для производства. Они замахнулись не на абы что, а на РАНХиГС, где наряду с базовым, фундаментальным образованием на последних курсах можно было пройти и специализацию. Чтобы уж диплом так диплом! «Гуляй, народ,» - смеялась дочка.
Ну и «погуляли» – Люба без труда поступила на бюджет, несмотря на жесточайший конкурс в эту престижную академию.
Во многом помогли и её рисунки-эскизы по задуманным ею проектам, ландшафтного дизайна.
Когда вывесили списки поступивших и отец с дочерью нашли в них свою фамилию с совпавшими инициалами, на радостях заказали ужин в ресторане, а на следующий день стали собираться домой. Тем более, что место в общежитии дочери уже зарезервировали и оплатили.
Весь август Люба наслаждалась блаженным ничегонеделаньем, разве что помогала матери по дому. В последних числах месяца собрала вещи и тридцать первого села в самолёт.
А первого сентября, который выпал на субботу, то есть выходной, супруги проснулись утром от резкого звонка в дверь. Виктор пошлёпал босыми ногами открывать, а Марина села, откинув одеяло и прижав руку к груди. Сердце вдруг дало сбой, а потом зачастило, чуя беду. И она не заставила себя ждать. В прихожую, непривычно тихая, как побитая собачонка, втекла Лена. С известием, что ей некуда идти.
Старшая дочь заняла свою старую комнату, которую они, практически, не трогали со дня её отъезда. Разве что время от времени прибирались, вытирая непонятно откуда берущуюся пыль.
– Я даже боюсь спрашивать, что с квартирой, которую мы ей отписали, – хмуро бросил Виктор за обедом, на который Лена, несмотря на приглашение, не вышла. – Как думаешь, почему это ей жить негде?
– Вить, - Марина не поднимала глаз. – Ты понимаешь, до какой степени мы ею зашуганы, что боимся спросить об этой элементарной вещи? У меня недаром сегодня, когда она ещё и в квартиру не зашла, чуть сердце из груди не выпрыгнуло. Насчёт квартиры я даже не сомневаюсь. Раз сказала, что жить негде, однозначно, проиграла.
– Так вроде эти игротеки и казино сейчас запретили?
– Так их только неделю как запретили, постановление в силу вступило, а до этого? Не в один же день она всё профукала. Ты другое скажи – что делать будем?
– А что тут сделаешь? – лицо Виктора как-то сразу осунулось.– Только порадовались за младшую, а тут такое.
Лена снова стала жить дома. На удивление, вела себя вполне прилично. Через полмесяца устроилась на работу в кондитерскую, в цех-кухню по изготовлению тортов и пирожных, а в октябре даже принесла домой первую зарплату. Немного, за полмесяца, но это стало подспорьем семье. Только вот зря Марина сказала при этом, что теперь будет что послать Любаше – ей там, в Москве приходится нелегко. Ох, зря! Потому что заметила, как зло блеснули при этих её словах глаза старшей дочери. Она как-то не подумала о том, чтобы этими словами, не дай бог, задеть тонкие чувства своей завистливой и (что уж там говорить?) никчёмной старшей дочери. Больше такого сверкания глазами Лена не допускала. Справедливо рассудила, что не в её положении выказывать злобу.
Ей нужно было отлежаться. Зализать полученные от жизни раны. От этой такой несправедливой, такой жестокой и не понимающей её жизни.
– Марин, похоже, сладкое, действительно, смягчает характер. Делает человека не такой злыдней. – Виктор с интересом рассматривал аккуратные пирожные, разложенные на обеденном столе в большом блюде.– Лена, никак, с работы принесла? Надеюсь, не стащила.
– Тише ты. Да не похоже, что стащила, Вить. Она как-то ещё в прошлом году обмолвилась, что им там нереализованное просто отдают. У которого срок годности вот-вот истечёт.
– Ну, надеюсь, не пронесёт, - поднял брови муж и с удовольствием откусил разом половину пироженки. Марина тут же последовала его примеру, одновременно расставляя чашки, наливая из заварника чай, а потом заливая всё это дело кипятком из как раз засвистевшего на плите чайника. Тут и заспанная Лена появилась из своей комнаты.
– Мама. Ну вы как дети малые. Нас ругали, что за сладкое хватаемся, не поев, а сами…
Супруги посмотрели друг на дружку и рассмеялись. Дочь-то была права, а на душе стало радостно оттого, что впервые за долгие годы у них на семейной кухне идёт простой диалог родителей и их великовозрастного ребёнка. Непутёвого, заблудшего, многое потерявшего, но всё же своего. Дай-то Бог, что всё так и будет дальше.
Скоро последняя корзиночка исчезла с блюда – Лена тоже активно помогала родителям поедать сладкое.
– Послезавтра у нас очередное списание. Так что принесу ещё. Да вы не бойтесь, предки. Сроки реализации только формально истекают, на деле мы всё вот это специально, втайне от хозяйки, придерживаем и храним в холоде.
– Лен, а раньше что ж ты нас таким не баловала?
– Ну, мам, тогда ты берегла фигуру. А главное, у нас уволилась самая сладкожорка Настя. Так что теперь образуются излишки, – Лена залихватски подмигнула родителям.