Предыдущая глава:
Есть еще одна сторона Соловков, которой я почти не коснулся. Это времена СЛОН’а, Соловецкого Лагеря Особого Назначения. Темная и мрачная страница истории этих мест, с 20-ого и по 39-ый год. 20 лет Соловки были русским Алькатрасом, местом, где было очень много боли, страха и страданий.
Начиная с 20-ых годов, на Соловки прибыла комиссия новой власти, которая вывезла почти все ценности с островов.
А спустя несколько лет территория Соловецких островов была объявлена лагерем особого назначения. Под лагерные нужды были переделаны все здания и помещения монастыря, скиты и пустыни. Несколько лет (примерно до 29-ого года) на островах были организованы различные предприятия по заготовке леса, торфа, жира морских животных, канатное производство. Под эти нужды даже проложили узкоколейку.
После 30-ого года работы на островах сворачиваются. Лагерный контингент начинает использоваться уже в других местах, к примеру на строительстве Беломорканала или трассы Кемь-Ухта.
После прочтения истории лагерной жизни на Соловках возникают противоречивые мысли. С одной стороны, это действительно было ужасно. Тяжелые условия, голод, болезни, суровые наказания. Но при этом попадаются довольно интересные сюжеты. К примеру, интеллигенция, в довольно большом количестве присутствовавшая здесь в виде заключенных, занималась научными изысканиями. Действовало краеведческое общество Соловков, выпускались газеты, работал театр.
Так русский философ и священник Павел Александрович Флоренский сделал на острове более 10 научных открытий в области агрономии, добычи йода и производства агар-агара. Как и уже упомянутые мной Виноградов изучал феномен соловецких лабиринтов, описывая их в своих работах.
Еще интересный факт, заключенные по «политической» части, эсеры, меньшевики, анархисты и прочие представители политических противников большевиков содержались в относительно хороших условиях. Их не принуждали работать, жили они отдельно в нескольких скитах. Издавали журнал, организовывали кружки и вели активную переписку со своими соратниками за рубежом. Им даже разрешалось гулять до 5 часов в любое время.
Складывается ощущение, что Соловки в тот период были скорее ссылкой, чем «фабрикой смерти» или концентрационным лагерем.
Но временами там творились страшные вещи. Многие из заключенных так и сгинули в болотах-торфяниках или братских могилах, умерли от тифа.
Секирная гора или «Секирка», а точнее скит, находившийся на ней, был приспособлен под мужское ШИЗО (женское находилось на Б.Заяцком), и там было приведено немало приговоров в исполнение. Недавние раскопки открыли миру несколько братских могил прямо недалеко от скита.
Кроме того, во время самого страшного 37-ого года по «расстрельным квотам» из лагеря вывезли почти 2000 человек (расстреливали не на островах, а недалеко на «Большой земле»). В это время погибла большая часть духовенства, содержавшаяся в лагере. В том числе П.А. Флоренский.
В качестве эпилога, хочется немного порассуждать.
Мне нравится изучать историю. Особенно мне интересен XX век. Интересен не просто, как один из исторических периодов. В какой-то мере отношение к событиям в нашей стране в течение XX века - это вопрос самоидентификации. Я - русский. Русский – это какой? У каждого народа есть собственный миф о себе. Как правило, этот миф положительный. Он позволяет нести через поколения свою «самость», не растворяться в других народностях, гордиться и поддерживать свои уникальные, «национальные» черты.
Но мы живем в очень странное и противоречивое время, и в странной и противоречивой стране, где параллельно живут две мифологии. В одной, мы - народ-богоносец, бывший щитом Европы от монголов, оплотом Православия, Империей Белого Царя, побившей армию великого Наполеона, храбро сражавшийся и с Вильгельмом, и с Гитлером, освободивший мир от кошмара нацизма, сломав хребет немецкому волку. Мы – душевные, отзывчивые, сердечные. Мы – изобретатели и воины, святые и путешественники, крестьяне и дворяне. Страна Ломоносова и Достоевского, Серафима Саровского и Чайковского, Дмитрия Донского и Гагарина. Страна великих писателей и композиторов, мы запустили человека в космос, мы укротили атом, мы написали Братьев Карамазовых и Тихий Дон, мы – русские.
Но существует и иная мифология, словно в инверсии первой. Мы – русский народ, дикий, суеверный. Не способный перенять лучшее от Европы, страна вечной отсталости, нищеты и пьянства. Наша душевность – только с пьяных глаз, наша история – рабство и кровь народа, от Ивана Грозного, утопившего Новгород в крови, до Сталина с Берией, на чьих руках кровь миллионов убитых лучших представителей народа - дворян, ученых, священников. Все наши свершения – исключительно на крови людей. От Санкт-Петербурга до БАМ’а и Беломорканала. Миллионы были принесены в жертву кровавому Молоху. Метла и Песья Голова – вот символ России, символ опричников, чекистов, палачей. Всю историю они резали, пытали, выжигали инакомыслие, очищая наш генофонд от всего хорошего, что в нем было, оставляя только равнодушное быдло, тягловую силу, неспособную к созиданию. Русский мужик в пьяном угаре, вчера только молился в церкви, а сейчас валит колокола и рубит топором образа. Потому что можно. В этом вся его звериная натура.
Эти две мифологии прочно въелись в саму суть народа. Что есть народ? Это все поколения в трех ипостасях: нынешнее – мы, те кто живет сейчас, будущие – как понятие о должном, какими мы должны быть, и прошлые - как память, кем мы были и откуда мы есть. Но у нас две истории, две мифологии. И два понимания о должном. Выходит те, кто живут сейчас, представляют собой расколотый надвое народ.
Этот тектонический разлом возникает в душе у любого думающего человека. По крайней мере, на определенном этапе.
Я русский. Кто были мои предки? Те, кто воевал за царя? Или те кто воевал против него? Или те, кто сперва его сверг, а потом воевал против красных? Мои предки, это - та интеллигенция, врачи, ученые, священники, поэты, кто сидел в лагерях? Кто был «не согласен»? Или мои предки, это те, кто стоял на вышках этих лагерей, кто стрелял в затылок в коридоре, кто спускал овчарок? Кто рушил храмы, разбирал их на свинарники? Или же мои предки воевали за други своя, за дом и отчизну с Гитлером, воевали против первородного зла?
Кто я?
Этот вопрос мучителен. И наше государство не облегчает нам задачу. Для подтверждения каждой из «Историй», что про Царство света, что про Ад на земле вы найдете массу книг «авторитетных» ученых, ссылающихся на неопровержимые доказательства, воспоминания людей, документы. И только квалифицированный ученый-историк может отличить научную работу от подделки. Мне сложно. Я не хожу в архив проверять, верны ли цифры, я не всегда читаю работу, на которую ссылается автор. Увы, у меня просто нет столько времени.
И все же, кто я? Соловки словно бы ставят этот вопрос ребром. Там, на Соловках, вообще мало лишнего. И там невозможно уйти от немого вопроса: кто же ты? Тем более, что там, на Кемь-Пер-пункте сгинул брат моей прабабушки, талантливый русский инженер, совладелец знаменитой сытинской типографии (И.Д.Сытин – один из самых известных русских издателей до революции).
Я не претендую на историчность, но изложу картину, которая укладывается у меня в голове. Картину, которая сложилась в попытке разрешить все шизофренические противоречия двух мифологем.
Революция – это страшно. Она не берется из ниоткуда. Её невозможно быстро, на коленке создать трудами неких «личностей» или организаций. Внешние игроки могут лишь воспользоваться кризисом системы, плеснуть бензина, устроить бунт. «Падающего подтолкни» - вот девиз всех профессиональных бунтовщиков и организаторов «кардинальных перемен». Но революция – это совсем другое, это глобальная смена энергий.
«Подобно Индии, сделавшейся из когда-то богатой и еще недавно зажиточной страны совсем нищей, -- Россия стала данницей Европы во множестве самых изнурительных отношений. Желая иметь все те предметы роскоши и комфорта, которые так обычны на Западе, мы вынуждены отдавать ему не только излишки хлеба, но, как Индия, необходимые его запасы. Народ наш хронически недоедает и клонится к вырождению, и все это для того только, чтобы поддержать блеск европеизма, дать возможность небольшому слою капиталистов идти нога в ногу с Европой. Девятнадцатый век следует считать столетием постепенного и в конце тревожно-быстрого упадка народного благосостояния в России. Из России текут реки золота на покупку западных фабрикантов, на содержание более чем сотни тысяч русских, живущих за границей, на погашение долгов и процентов по займам и пр., и неисчислимое количество усилий тратится на то, чтобы наперекор стихиям поддерживать в бедной стране богатое культурное обличье. Если не произойдет какой-нибудь смены энергий, если тягостный процесс подражания Европе разовьется дальше, то Россия рискует быть разоренной без выстрела; "оскудение", захватив раньше всего прикосновенный к Европе класс, доходит до глубин народных, и стране в таком положении придется или иметь мужество отказаться от соблазна, или обречь себя на вечный плен...» Писал русский публицист Михаил Осипович Меньшиков в 1900 году про Россию.
Достоевский в «Бесах» и в «Преступлении и Наказании» описал процессы социального гниения и типажи людей, порожденные ими. Тех людей, которые через несколько десятилетий взойдут на историческую сцену, как палачи режима.
Революция и гражданская война возникает не вдруг, это кризис, апофеоз системных проблем и противоречий, которые накопились в обществе.
Вот слова А.И. Деникина о земельном вопросе, одним из ключевых факторов, приведших к революции. «Необыкновенно сложный и запутанный, он вспыхивал много раз в безрезультатных попытках бунта и насилия, подавлявшихся кроваво и беспощадно. Уже в годы первой революции (1905-1906 гг.) волна аграрных беспорядков, пронесшаяся над Россией и оставившая за собою след пожаров и разгромов помещичьих имений, указывала на то, какие последствия будут сопровождать свершившийся в 1917 году государственный переворот. Вопрос весьма сложный, какими мотивами руководствовался класс земельных собственников (помещиков), охраняя с такой страстностью и силой свои права: атавизмом, природным ли тяготением к земле, соображениями государственными о повышении культурности землепользования, стремлением сохранить непосредственное влияние на народ, или наконец, просто своекорыстием... Одно бесспорно, что аграрная реформа запоздала. Долгие годы крестьянского бесправия, нищеты, а главное, — той страшной духовной темноты, в которой власть и правящие классы держали крестьянскую массу, ничего не делая для ее просвещения, — не могли не вызвать исторического отмщения.»
О них же пишет отец «черного барона» Николай Врангель в книге «Воспоминания: от крепостного права до большевиков». О нерешенных земельных проблемах, о половинчатых реформах Александра Второго, о неудачах Столыпина, о хищнической природе периферийного капитализма пореформенной России, о еврейском вопросе.
Поэтому, возлагать всю вину на Ленина, Свердлова или Троцкого неверно. Большевики взяли власть, которая валялась на земле. Волею судеб человек, оказавшийся на троне в тот момент, не смог удержать кризис в структурной фазе, дал ему развиться в системный, благодаря своей бездарной и внешней и внутренней политике, своей пассивности, своей неадекватности обстоятельствам. Он стал врагом всех, и предавшего его генералитета, и буржуазии, и коммунистического интернационала.
Антон Иванович Деникин в своих мемуарах пишет о больших опасениях касательно реакции армии и фронта на известие об отречении императора Николая. Но нет, солдаты, шедшие на пулеметы со словами: «За царя, отечество и веру», спокойно восприняли новость. Не это ли свидетельство глубокого кризиса в народе?
Революция – это тектонический процесс, приводящий в действие невероятные силы, человеческие массы, на фоне которых отдельный индивид просто щепка в бушующем океане. Эти хтонические силы, меняющие все вокруг, отражены в судьбе героя Шолохова, Григория Мелехова. То, как мотает его из края в край этот бурлящий поток. То он бьется за царя, то воюет за красных, то за белых, то снова за красных. И разум перестает отличать правых от неправых в этом бурном потоке человеческой энергии и массы, высвободившейся, необузданной, опьяненной.
Известно, что в первых рядах революции идут святые и подонки. Настоящие биологические подонки человечества, которые есть в любом обществе. Когда общество здорово, они скрыты, придавлены Законом и общественным мнением, обычаями и устоями. Революция сбрасывает все защитные механизмы, раскрывает самое нутро общества.
Иван Солоневич, при всей неоднозначности этого персонажа, подметил правильную вещь:
«Социальная революция устраивается не "социальными низами", а биологическими подонками человечества. И не на пользу социальных низов, а во имя вожделений биологических отбросов. Питекантроп прорывается и крушит все. Пока захваченное врасплох человечество не приходит в себя и не отправляет питекантропов на виселицу...»
Именно по законам революции, сперва подонки убивают святых, ну а затем уже и самих подонков ставят к стенке.
Этот социальный механизм нужно понимать. Людей, уже испробовавших человеческую кровь, познавших безнаказанность и вседозволенность, невозможно снова загнать «под ковер». Их невозможно вернуть к маргинальному положению, невозможно заставить мирно возделывать землю или пасти скот. Их сжигают в войнах. Так после Октябрьской революции, была гражданская, так после Иранской революции началась довольно бессмысленная (если не принимать в расчет задачу сжигания социально опасного элемента) Ирано-Иракская война, так после Арабской весны в Египте победившая новая власть отправила всех революционеров за пределы страны, а точнее воевать в Сирии, где те бесславно погибали.
Это неумолимый и жестокий закон революций, который Жорж Жак Дантон перед своей казнью выразил словами: «Революция пожирает своих детей».
После того, как открытый этап гражданской войны в России закончился (латентный продолжался почти до начала ВОВ), на местах возникла новая властная структура. Кто были эти люди? Те, кто взял власть в годы смуты, жесткие, решительные, хитрые. Главное, вставшие на нужную сторону. Тогда не разбирались. Если ты с нами, ты друг, если против нас, то враг. А методы – это уже дело десятое. Нам бы день продержаться, да ночь простоять. Все оправдывалось революционной необходимостью.
Сколько из числа тех подонков остались безнаказанными? Сколько из них стали функционерами? Сколько из них стали генералами и даже маршалами?
С точки зрения мифологии номер два (про ад на земле) картина видится простой и однозначной. Пришедшие к власти людоеды устроили гражданскую войну. Потом все немного успокоилось. Потом началась коллективизация, когда сажали по делу о «трех колосках», раскулачивание. Лагеря наполнились людьми. Ну а к 37-38 году Сталин, имевший параноидальный страх и подозрительность, начал отправлять в лагеря и расстреливать уже каждого второго.
Но если не забывать о принципе историзма, то вопрос «сталинских репрессий» перестает быть таким уж однозначным. Во-первых, наличие тех самых подонков, вынесенных волной революции на авансцену истории, было одной из ключевых угроз стране на фоне надвигающейся мировой войны. Когда мы слышим про тех же узников Соловков, речь постоянно заходит об интеллигенции, сидевшей за взгляды или происхождение. Но в лагерях сидели не только учителя и музыканты. А рецидивисты, убийцы, насильники, расхитители, казнокрады? Которых, кстати, часто сажали именно по 58-ой статье. На то были причины. В условиях идеологической войны было не комильфо признавать наличие взяточничества или казнокрадства в государственной системе, поэтому уголовные статьи меняли на «идеологические». Если, мол, крадет, то по заданию империалистов или по причинам «контрреволюционных воззрений», а не по слабости и безнравственности. Кроме того, пресловутая «отрицаловка» (принципиальный отказ работать) так же очень часто становилась поводом для переквалификации уголовной статьи (убийство, грабеж, насилие) в «политическую» (вредительство, измена Родине). Зато потом, всех огульно реабилитировали, кто проходил по «идеологической части», не вдаваясь в контекст обвинения.
Здесь возникает вопрос о том, кто пишет историю. Если спросить представителя высшего общества в Англии о роли Маргарет Тэтчер, то он высоко отзовется о ней. «Политик с большой буквы», - скажет представитель истэблишмента. Но если спросить об этом же английского шахтера, то ничего кроме: «надеюсь, черти не дают остыть сковороде, на которой поджаривают эту старую ведьму», не услышишь. Историю написали первые.
Так и в нашем случае. Интеллигенция переживала свою боль. О ней она рассказала. В итоге мы видим только их точку зрения, точку зрения Александра Исаевича Солженицина, которым двигали «узкоклассовые интересы». Он пишет только про невинно осужденных писателей, ученых и священниках, но при этом в ту же когорту «невиновных» записывает всех, кто сидел в лагерях.
Второй момент, власть в молодой советской стране была немонолитна, как пытаются это показать некоторые публицисты, рассуждающие на исторические темы. Яростная схватка между интернационалистами и национал-социалистами, персонифицированная в противостоянии Сталина и Троцкого (а позднее Сталина и Зиновьева с Бухариным) - далеко не единственная линия этого противоборства. Это всего лишь наиболее одиозные фигуры, но с их смертью властные системы и группы влияния, которые они олицетворяли, не исчезли. Они продолжали бороться. Репрессии 37-38 годов были сложным процессом, даже не одним, а двумя встречными процессами.
Первый процесс – борьба Сталина с ленинской гвардией, по мнению которой Сталин предал дело Ленина (Тухачевский, Якир, Ягода, Ежов, Енукидзе,Эйхе, и т.д.), в армии, в партии, в других органах. Назовем это «репрессии сверху». Это удар, завершающий скрытую гражданскую войну, длившуюся уже более 15 лет. Одновременно, здесь же, решалась проблема «детей революции», людей, кто избежал ответственности во время смуты.
Но был и другой процесс. В 36-ом году планировалась к принятию новая Конституция. Многие из её постулатов были поистине революционными. Фактически, конституция говорила о необходимости парламентаризма и социалистической демократии. Избирательными правами должны были быть наделены все граждане (в том числе лишенцы и «бывшие» люди), они же могли выдвигать своих кандидатов на посты. Выборы должны были быть тайными, прямыми и с обязательным наличием альтернативного кандидата действующим секретарям обкомов и райкомов. Из этого следовал факт того, что очень многие позиции в структуре власти объявлялись вакантными. Те, кто занимал эти должности, должны были снова доказать, что они этих мест достойны. Очевидно, люди, получившие свои места при помощи нагана, спустя 15 лет защищали свои революционные завоевания тем же способом. Фактически, это была попытка Сталина устранить партократию от власти. На что последняя ответила репрессиями.
У Сталинской конституции была мощная оппозиция, как в партии, так и на местах, которая, фактически саботировала её принятие, устроив вторую гражданскую войну, маскируя чистки, борьбой с троцкизмом и двурушничеством. Фактически, именно секретари райкомов и обкомов, т.е. люди «на местах» проявляли максимальный энтузиазм в деле борьбы с «вредным элементом», списывая свои ошибки и свои просчеты на казненных (таким энтузиазмом отличился первый «десталинизатор» и человек, с кем связывают эпоху «оттепели» - Никита Сергеевич Хрущев). Кроме того, в процессе борьбы с контрреволюцией речи быть не могло ни о каких альтернативных выборах.
Один пример, показывающий, что центры принятия решения о проведении репрессий были разные. Как только Ежов был заменен на Л.П. Берию во главе КГБ, последний провел широкую амнистию. Если бы центр принятия решения был в обоих случаях один, то есть Сталин, это не имело бы смысла. Он мог бы провести амнистию и при Ежове. Точно так же Вышинский после окончания «сталинских репрессий» занимался восстановлением в правах «бывших людей». Если эти права отбирал Сталин, то зачем потом давал распоряжение их восстанавливать? Но это легко объясняется, предположив, что репрессии организовывали другие люди и с другими резонами.
Эти два сложных процесса (репрессии «сверху» и репрессии «снизу») слились в сознании народа в один под названием «Сталинские репрессии». Никакой диалектики и историзма. У одних «Паранойя Сталина заставила его убить миллионы невинных», у вторых «Сталин непогрешим. Крошили врагов народа, да и зачем об этом вспоминать, войну же выиграли».
Обе эти точки неверны. Обе они не выдерживают критики.
Репрессии не могут быть рассмотрены отдельно от очень сложного исторического процесса. Революция была острой фазой болезни социума, пусть и подпитанная иностранными деньгами. И Фининтерн, и Коминтерн, немецкий Генштаб, массоны и многие другие силы пытались играть на этом процессе, но не определяли его.
Гражданская война была прямым следствием и продолжением революции, а репрессии – следствием гражданской войны. Неизбежным в условиях смены курса с троцкистского (пожар мировой революции, где русский народ – хворост), в котором будущего для России не было, на сталинский курс (построение социализма в отдельно взятой стране, фактически Красной империи), где будущее было.
Это было страшное лекарство, химиотерапия, убившая много здоровых клеток организма. Но вместе с ними были уничтожены люди, поднявшиеся на волне революции, которые душили газом крестьян в Тамбове, расстреливали монахов и ученых, крушили и жгли церкви. Потому что темный джин, масса человеческой ненависти, выпущенная в мир в момент, когда скрепы общества ослабли, а защитные механизмы не работали, не могла быть загнана обратно, а только уничтожена. И да, награда для наиболее одиозных персонажей, связанных с красным террором, нашла своих героев.
И Ежов, и Ягода, и начальник Соловецкого лагеря Эйхманс оказались в лагерях или у стенки.
Об этом времени нельзя забывать. Потому что память – это совесть. Но нельзя делать и культа из мертвецов, нельзя превращать это в фарс, посыпать голову пеплом, самоуничижаться.
Нужно изучать, изучать эти и другие события, во всей их сложности и неоднозначности. Учитывая контекст, не сводя все к примитивным штампам, как это делают представители обоих идейных лагерей. Понимать или хотя бы пытаться представить тот коридор возможностей, кото-рый были у тех или иных исторических персонажей, ведь политика – это искусство возможного, а не желаемого.
Достигла ли химиотерапия своего эффекта? Мы победили в войне. В войне на истребление, с сильным врагом. А значит, при всех тех действительно страшных издержках, смогли укрепиться. Потому что рыхлые, деморализованные образования, пусть и большие, всегда проигры-вают меньшим по размеру, но мотивированным и технологичным системам. И если мы выстояли, значит общество смогло оздоровиться. И это лучшая проверка. Это общество смогло воспитать поколение славных людей, достойных, сильных. С невероятным духом. Тех, на кого можно и нужно равняться. И проверку на вшивость они прошли. Пройдет ли нынешнее племя такую проверку? Вопрос очень тревожный…
Да, революция и последующие события – это наша история. Её уже не переписать. Но почему же мы до сих пор боремся с ней? Почему до сих пор стреляем себе же в ногу, огульно объявляя своих дедов и прадедов чудовищами? Разве времена Кромвеля и «огораживания» - не кровавая страница истории Англии? Разве гражданская война в Америке чем-то лучше нашей гражданской войны? Разве французские гильотины не работали без устали многие годы после революции? Но официальная история этих стран, признавая трагизм этих событий, все же оправдывают эти эпизоды государственной необходимостью. Без «огораживания» Англия не была бы великой промышленной державой, без гражданской войны не было бы «Американской мечты», а без революции едва ли можно было бы говорить о галльском духе, о свободе, равенстве и братстве. Почему же мы, говоря о коллективизации, видим лишь смерть и тлен, а не стремительный рывок, превративший нашу аграрную страну за 10 лет в мощнейший промышленный локомотив?
Соловки – это сакральное место. Было сакральным во времена древних саамов, было сакральным во времена святителя Филиппа. К этой сакральности добавилась еще одна грань, кровь людей, пролившаяся за те страшные 20 лет. Это не только кровь, но и подвиг духа тех людей, кого не смогли сломать. Кто выстоял, кто даже умирая, не терял достоинства. Кто пронес человечность и духовность сквозь ад, кто смог не возненавидеть и не разочароваться в человеческой природе. И эти люди словно напитали Соловки новым смыслом.
Ты можешь побывать на Соловках и не узнать, что там происходило. В скитах и монастыре живут монахи, все вроде бы как и раньше. Но ты знаешь и поэтому часто думаешь об этом, что на фоне этих чудесных красивых озер, обрамленных густым лесом, этой лаконичной и строгой северной природы было столько горя и страдания. И это располагает к внутренней бессловесной молитве, когда ты общаешься каким-то образом с теми, кто здесь остался навечно.
Неслучайно мир мертвых всегда отделен от мира живых. Поэтому древние люди выбирали острова для организации своих капищ, чтобы не смешивать мир живых и мир мертвых. Но время от времени человек приходит туда, где лежат его предки, где мертвые хранят память о былом. И человек словно восстанавливает свою связь с прошлым. Иногда это нужно.
Соловки – это место, которое не дает забыть о той цене, которую наш народ заплатил за то, чтобы пройти смутные времена. Не дает забыть жестокий урок истории. И призраки прошлого еще здесь, стоят покосившимися столбами с колючей проволокой. Но в то же время Соловки – это символ возрождения, символ жизни. Символ духа. Это место, где сходится воедино мир живых и мир мертвых. Прошлые поколения, их опыт, совесть, и будущие, их надежды и жажда жизни, смотрят в этом месте на тебя одновременно.
И хочется верить, что мы не разочаруем, ни тех, ни других.
Следующая глава:
#соловки
#путешествия
#россия
#белое_море