— Как собачку породистую выбирал… — растерянно проговорила Татьяна.
— Вроде того, — согласилась Ирина Матвеевна. – Да только в те времена частенько примерно так невест и выбирали, по родословной да с учетом собственной выгоды. Про любовь тогда думали не сильно, только в книжках писали, разве что.
— И что же, — Тамара Львовна неожиданно увлеклась историей. – Ваша прабабушка согласилась?
— А куда ей было деваться? – само собой разумеющимся тоном произнесла рассказчица. – Конечно, мезальянс…
«Ого, какие слова знает наша санитарка!» — восхитилась про себя Тамара Львовна.
— Мезальянс, — продолжала Ирина Матвеевна. – Баба Даша из дворянской семьи, из старинного рода, а дед купеческого сословия. Да и ему уже под пятьдесят было, а бабе Даше пятнадцать. Но прабабка понимала, что лучшего жениха для дочери вряд ли найдет, в их—то положении. Тоже ведь будут всякие проныры виться, гонясь за титулом, а если из дворян кто, то такой же нищий, как и они сами. А дед был мужчина солидный, благонадежный, с репутацией, и содержание семье пообещал… В общем, прабабка решилась.
— А баба Даша? – заинтересованно спросила Татьяна.
— А бабу Дашу никто и не спрашивал, — махнула рукой Ирина Матвеевна. – Её просто поставили перед фактом. Но она девушка разумная была, не перечила. Рассказывала только, что осмотр у доктора проходить было унизительно… Я вот её рассказы, знаете, слушала и думала – пятнадцать лет, ну девчонка еще совсем! У меня сейчас внучке шестнадцать, смотрю на неё, ну ребёнок ребёнком! Ей еще в куклы играть, ну какое замужество, какие дети? А тогда считали, что это уже вполне подходящий возраст, чтобы вступить в роль хозяйки дома, жены и матери…
— Так ведь и воспитывали тогда девочек по-другому, — вступила Тамара Львовна. – Их сразу к такой судьбе готовили. А ваша бабушка, думаю, перечить бы и не стала. Она же понимала, что спасти семью – её долг. А долг для людей её происхождения, это очень важно, превыше всего. Аристократическое воспитание! – со значением закончила она.
— Может быть, может быть… — покивала Ирина Матвеевна. – Да только жалко мне её все равно было, когда она про это все рассказывала. Прабабка переживала, конечно, за дочь. Все-таки, и разница в возрасте с мужем большая, и родить надо как можно скорее. А вдруг этот купец её обижать начнет? А вдруг с зачатием что-то не получится? Много разных «а вдруг?» было. Но все у бабы Даши в этом браке сложилось.
Через год после свадьбы она родила первенца, сына, как заказывали. Дед как ребенка увидел, рассказывала, рыдал от счастья. И с тех пор молодую жену готов был на руках носить и ни в чем ей не отказывал. Баба Даша говорила, когда прабабка к ним в гости приехала, да поглядела, как дед с ней обращается, потом только головой кивала. Мол, купец, торговое сословие, а с женой ласков и уважителен так, что она не от каждого дворянина такое обращение видела. А уж от своего мужа, моего прадеда, то есть, и подавно. Зря, выходит, переживала…
Баба Даша потом еще двоих детей родила – второго сына и дочку, мамку мою. А дед обещание сдержал – семью бабы Даши взял на содержание, нанял им хороший дом, прислугу. Младших в гимназии и пансионы устроил, сёстрам приданное положил, выезды в свет оплачивал. В общем, натурально, всю семью спас. Прабабка хоть дожила свое в спокойствии и достатке.
— Почему только прабабка? – спросила Татьяна. – А баба Даша ваша что же, не в достатке доживала? А как же семейные миллионы?
Ирина Матвеевна посмотрела на девушку ласково и снисходительно, как смотрят на ребёнка, задавшего явно глупый и немного неуместный вопрос, но не со зла, а просто по незнанию.
— Так ведь это, милая моя, было на стыке веков, — спокойно произнесла она. – Мамка-то моя перед самой революцией, почитай, родилась. Дядья, конечно, постарше были, да все одно, подростки. А как большевики пришли, деда расстреляли, лавки его национализировали. А бабушку с детьми выселили из города как классово чуждый элемент. Что с её сестрами и братьями стало, она до самой смерти не знала. В тот момент было боязно к ним обращаться за помощью, как бы их самих под удар не подвести… А потом растерялись все, не найдешь. Тогда ведь многие и фамилии меняли, и документы подделывали, только бы свое происхождение скрыть, и по стране разъезжались… Поди знай, где и под какими именами теперь родных искать.
Баба Даша с ребятишками долго по провинциям скиталась. Старший сын за время этих скитаний в революционеры подался, примкнул к Красной армии, да и пропал где-то в гражданскую войну. Младший сын умер от дифтерии. А баба Даша с мамкой моей в итоге осели в одной деревеньке в Псковской области. Небольшая деревенька была, дворов двадцать. Из неё сделали отделение крупного колхоза, работой обеспечили, домик выделили. Там мамка моя и подросла, и отца встретила, и замуж вышла. В тридцатом году я родилась, потом еще братик и сестричка, погодки были. Баба Даша с нами нянчилась. Так и жили потихоньку.
— А как же вы из Псковской области к нам в Свердловскую попали, Ирина Матвеевна? – поинтересовалась Тамара Львовна. – Целину поднимать поехали?
— Как-как… — женщина неожиданно рассердилась. – Знамо как. Немец пришел да с насиженного места погнал. До целины тогда еще далеко было, — проворчала она, неодобрительно глядя на соседку.
— Ой, Ирина Матвеевна! – воскликнула Татьяна. – А ведь вы в войну еще маленькой совсем были же! А вы что-нибудь про неё помните? Расскажите? Или, нет, если не хотите, если больно, конечно не рассказывайте… Вас эвакуировали, да?
— Эвакуировали… — Ирина Матвеевна произнесла это слово раздраженно. – Господи, девочки! Эвакуировали тогда городских жителей, заводы вместе с работниками, научные институты, фабрики… людей, которые были потенциально ценными для государства, понимаешь? А мы кто? Колхозники! Землю пахать да сорняки полоть – не особо ценная специализация, этому кого угодно обучить можно, даже любого глупого человека. Зачем государству ресурсы тратить на эвакуацию деревень? Кончится война, они найдут, кого в колхозы сослать, да понятием целины увлечь.
— Простите, Ирина Матвеевна, — примирительно проговорила Тамара Львовна. – У меня, видимо, от слабости еще голова думать не желает. Я не сообразила, что ваше детство как раз на военные годы пришлись, полезла с глупыми расспросами. Не надо рассказывать, если не хотите вспоминать…
Сама она родилась за год до начала войны, и по малолетству военных лет совершенно не помнила. Да и вряд ли можно было сравнивать тыловой Урал с Центральной частью страны, в которой кипели ожесточенные бои.
— Вспоминать… — произнесла санитарка тоном вполне примирительным, но с явной примесью горечи. – Да если бы я когда-нибудь это забывала… Расскажу, что уж теперь, раз начала. Да и доктор наш с вами где-то задерживается…
Обе пациентки притихли и смотрели на рассказчицу с выжидающим сочувствием и благодарностью. Ирина Матвеевна глубоко вздохнула, собираясь с мыслями, а может быть и с духом, для рассказа.
— Деревенька наша маленькая была, дворов двадцать. Как она называлась, я не помню, а теперь уже и не узнать. Жили в основном огородами, скотину не держали – дорого было, да и хлопотно. Работа в колхозе много времени отнимала. У нас дома из живности только кошка была, Муська.
«Ну конечно», — подумала Тамара Львовна. – «Куда же без кошки…».
Ирина Матвеевна между тем нежно улыбнулась. Видно, что вспоминать о Муське ей было приятно.
— Баба Даша говорила, эта кошка у нас за няньку работала. Посадит меня маленькую бабуля во дворе, огородит лавками, чтобы не уползала никуда, а сама по двору шуршит или в огороде копается. Я сижу—сижу, да со скуки зареву. И тут же Муська ко мне – шасть! Вокруг трется, лицо лижет, лапками трогает, успокаивает, значит. Бабушка говорила: «Ты её и за уши потреплешь, и хвост ей пожуешь, и лапы ей в кренделя завяжешь, а она терпит. Понимает, значит, что ребёнок, нельзя обижать». Так она меня и нянчила, а потом и младших моих. Но тех уже меньше, там я помогала нянькаться. А Муська за мной по всей деревне ходила хвостиком, как собачонка. Везде меня провожала…
Как война началась, всех наших мужиков на фронт забрали, и отца моего тоже. Остался на всю деревню один мужик, дядя Сироня, Сергей, то есть. Дом его напротив нашего стоял, он к нам часто захаживал по—соседски. Вот младшие его так и называли, Сироня, не могли еще выговорить Серёжа. Он одноногий был, ходил на деревяшке, куда такому служить! Просился, да отказали. И остались у нас одни бабы да ребятишки, несколько стариков еще.
Немцы Псков-то захватили в самом начале войны. Понятно, что и окружающие деревни быстро под себя подмяли. Да только мы-то толком не знали ничего. Наша деревенька на отшибе стояла, все новости только по радио узнавали, больше не откуда было. Слышали издалека грохот от боев-то, но что происходит, кто побеждает, не знали. Да только недолго это наше неведение продолжалось…
Рассказчица вновь примолкла, покосилась в окно, потом на дверь.
— Что-то долго сегодня доктор не идет… — пробормотала она, словно про себя. Потом вздохнула и продолжила говорить.
— Лето тогда горячее стояло, засушливое. Но тот день особенно жарким выдался. Мамка с бабой Дашей вынесли на улицу перины, подушки, разложили на солнышке прожарить. Погреб открыли, чтобы просох маленько. У нас два погреба было, один в доме, а второй на улице, на окраине участка, в нем картошку хранили. Картошка за зиму вышла вся, вот его и открыли, прожаривать.
Мы с малышами все на улице крутились, и Муська моя рядом. Я её баюкала как куклëнка, и вдруг она как вырвется, как кинется от меня! Я за ней, а она со двора и в сторону открытого погреба. Я за ней, а она в этот погреб – шнырь! Взмякивает, а сама по лестнице скачет, да так ловко! Я за ней полезла, да оступилась, в погреб-то и упала. Баба Даша это увидела, за мной побежала. Слышу, зовет меня сверху, а встать-то не могу, ногу сильно ушибла. Ну, поругалась она, да за мной стала спускаться. И как-то так повернулась, пока спускалась в лаз-то, что подпорку уронила, и крышка погреба над ней захлопнулась. А она хоть и деревянная, и щелястая уже была, а тяжелая, да пригнана хорошо, просто так изнутри не откроешь.
Ну, спустилась баба Даша ко мне, ощупала меня всю. Говорит, ничего не сломала ты, Ирка, просто ударилась да испугалась. Назад сама поднимешься. Полезла наверх по лестнице, крышку толкает, а она ни в какую. Да и неудобно с приставной лесенки-то её толкать, не упрешься никуда толком. Побилась бабуля, поругалась, поохала, спустилась ко мне обратно. Сели рядышком, сидим. Муська тут, мяучит что-то. Баба Даша на неё поругалась, мол, окаянная, заманила Ирку сюда, и меня вслед за ней, безобразница. Ну и сидим, что нам еще делать. Одна надежда, что мамка нас искать станет, позовёт, по двору походит, да увидит, что погреб захлопнулся. Может, сообразит, или младшенькие ей покажут.
Долго сидели, никто не ищет нас. Снаружи шум какой-то, мы тоже пошумели в ответ, но не сильно. Кричать бесполезно, кулаками в крышку долбить больно, да и тоже не слышно, наверное. Я задремала у бабы Даши на коленях, чую сквозь сон, из-под крышки погреба как жареным мясом тянет, котлетками или, скажем, шашлыком. Да откуда бы мясо в то время? Лежу, думаю, какой сон хороший. Потом проголодалась, проснулась окончательно. Бабуля тоже дремлет сидит, слышу, похрапывает. Сколько мы так проспали, я и не знаю даже. Я разнылась, мол, есть хочу. Она мне и велела по яме поползать, пошарить. Вдруг, говорит, какая картофелина или морковка завалялась тут. Ну я давай возиться. Еды не нашла, зато нащупала какой-то дрын толстый. Уж не знаю, откуда он в погребе взялся. Сказала Бабе Даше, она его нащупала, прихватила как-то и давай этим дрыном-то в крышку бить. Им сподручнее получалось, чем руками с лесенки, он прям с пола до края лаза доставал. Бабуля им крышку погреба чуть сдвинуть умудрилась, а дальше уже её сталкивала помаленьку. Так она нам дорогу наверх-то и открыла.
Выбрались мы из погреба, глядь, а деревни-то нашей нет…
— Как это – нет? – изумилась Татьяна. – Вы что, в параллельный мир попали, как в фантастике?
— Да нет, милая, — вздохнула Ирина Матвеевна. – Мир-то как раз был наш, самый что ни на есть настоящий. И пепелище от деревеньки нашей тоже осталось вполне настоящее, даже тлело ещё кое-где. От нашего дома только остров печки остался, да куча обгорелых бревен. И от соседских так же, где больше, где меньше… Ни домов, ни сараек, дымок и пепел, угли, развалины и запах гари над этим всем. Баба Даша стоит, крестится, слова вымолвить не может. Я озираюсь, ничего понять не могу. Муська выбралась следом за нами, вопит по-своему чего-то… Тут глядим, от соседнего участка к нам человек идет. Пригляделись – а это дядя Сироня, чумазый весь, исцарапанный, подратый какой-то. Он-то нам все и рассказал, как дело было…
Он в доме прятался от жары. Услышал шум на улице, в окно глянул – немцы на мотоциклах в деревню въезжают. Встали посреди улицы, разбрелись по дворам, и давай из домов всех вытаскивать. Сарайки шерстили, бани, все надворные постройки, в общем. Покрикивают, похохатывают… Один из солдат нашу мамку схватил, и давай её вертеть во все стороны и тискать, лапать её. Она красивая была, решил, значит, позабавиться. А мамка-то вывернулась, лопату схватила, и на него. Он пока уворачивался, другой солдат сзади подскочил, да автоматом мамку по голове ударил. Голову ей прикладом и пробил. Она упала, её в дом отволокли, и ребятишек вместе с ней кинули, да заперли.
Тут Сироня увидел, что и к его дому солдаты идут. А у него дом чудной был, с двумя входами. Одна дверь на улицу, а другая, из избы сразу, на огород. Вот он во вторую дверь выскочил да в малинник упал. У него густой малинник был, неухоженный, весь перепутанный. Вот он там, в кустах-то и схоронился, не увидели его. Оттуда всё и смотрел…
Собрали немцы всех деревенских на улице, баб и ребятишек постарше в колонну построили. А остальных по ближайшим домам распихали и заперли, да дома-то бензином облили и подожгли. Лето жаркое стояло, сухое… да бензин ещё. Загорелось быстро. Бабы орут, ребятишки плачут, люди, в домах запертые, в окна колотятся… Одна тётка из колонны выскочила, побежала к своему дому, мать у неё там лежала неходячая. Так её тут же из автомата и положили. И погнали наших деревенских по дороге, постреливали только вверх. А Сироня, как колонна скрылась, по кустам прополз до чана с водой, для полива воду собирали в таких. Вот, он туда нырнул, да там пожарище и переждал. А как огонь поутих, пошёл по деревне смотреть, может уцелел ещё кто. Так нас и нашел.
Сироня говорил: «Сижу, смотрю на это всё, кулаки сжимаю, реву как дите малое. И понимаю, что сделать ничего не могу. Сунусь – и никому не помогу, только сам полягу. И так противно от этого. Баба молодая, и та за лопату схватилась, не побоялась. А я, мужик, солдат, войну прошёл, и в кустах отсиживаюсь…»
Но это он потом уже говорил. А тогда как рассказал все, баба Даша моя повернулась и пошла к нашему дому. Помню идет, спина прямая—прямая… У неё всегда осанка была хорошая, её с детства воспитывали, чтоб не горбилась. Но тут, знаете, что-то страшное в этой прямой спине было. Как деревянная она стала, словно не живая женщина идет, а идол какой-то языческий над землёй плывет сам по себе, тяжёлый, неповоротливый. Подошла бабуля к тому месту, где крыльцо стояло, рухнула на землю, и завыла.
Ирина Матвеевна помолчала. Потом обернулась на свою соседку.
— Вот вы говорите, Тамара Львовна, аристократическое воспитание, чувство собственного достоинства, вот это всё… А я вам скажу: в минуты самого горького горя, самого чёрного отчаяния любое живое существо — и аристократка, и крестьянская баба, и волчица лесная, и собака бродячая – воют одинаково. Страшный это вой был, изнутри шёл, все тело выворачивал. Мы с Сироней смотрели, а двинуться с места не могли. Вроде, надо подойти, утешить, да этот вой страшный нас к месту приковал как будто. Я уже потом поняла, мы бы тогда и не сделали ничего… как тут утешишь, когда человек вдруг и разом лишился и дочери, и внуков, и крова… всей жизни, считай. Надо было это все бабе Даше самой выкричать, выреветь, выпустить из себя. В таком деле помощи быть не может, это сам человек должен сделать. Главное, не мешать ему.
Тамара Львовна опустила глаза. Она не знала, что ответить. Таких эмоций она не переживала никогда, даже к смерти мужа и родителей она отнеслась в свое время как к чему-то само собой разумеющемуся и неизбежному. Но рассказ санитарки её потряс. И не только её.
— Господи, как страшно… — пробормотала Татьяна и всхлипнула.
— Мы в леса потом ушли, — продолжила Ирина Матвеевна, не особо обратив внимания на этот всхлип. – Сперва попробовали в одну соседнюю деревню сунуться, в другую – бесполезно, везде немцы. Решили тогда поглубже схорониться и дождаться, пока наши солдаты придут. Не могли же они не прийти, правда? Но быстро поняли, что в лесу нам не прожить даже лета. У нас совсем ничего с собой не было – ни инструмента какого, ни одежды потеплее, ни еды. Только нож был у Сирони, он его прихватил, когда из дома выбегал. Да ведро с колодца сняли, в нем угли носили от того пожара – костры от них разводили. Берегли как зеницу ока, без огня в лесу остаться смерти подобно было. Вот и двинулись мы втроем в соседнюю область. То есть, вчетвером, конечно.
Муська с нами шла, я без неё идти уходить отказалась. Бабу Дашу уговаривала. Что на руках её всю дорогу нести буду, но не брошу. А бабуля и не против была. Сказала: «Как же её тут оставлять, если она нам, почитай, жизнь спасла. Не замани она тебя в погреб, Ирка, лежали бы мы с тобой тут же в развалинах угольками». И перед Муськой она извинилась, мол, зря я тебя, кошка, чихвостила тогда в погребе на чем свет стоит. Знала бы раньше, еще бы и дочь с внуками за тобой бежать отправила…
В общем, Муська с нами ходила. Часть пути я её несла, часть она сама рядом бежала. Мы шли-то тогда тоже небыстро, сил особо не было. Бродили, считай, голодные, какие-то корешки откапывали и жевали, траву. Потом уже, к середине лета, ягоды да грибы пошли, попроще стало. Так Муська, представьте, нас подкармливала. То ужей ловила, то птиц каких покрупнее, то лягушек, и нам приносила. Сироня их разделывал, на костре обжаривал кусочками на веточках, мы ели.
— И лягушек ели? – не поверила Татьяна.
— И лягушек ели, — согласилась рассказчица. – Отчего бы их не есть. Французы, вон пишут едят, а мы чем хуже?
Муська нас и спасла в итоге. Уже ближе к осени мы совсем обессилели, а до соседней области так и не добрались, заплутали, не иначе. И вот она нас однажды утром будит, и зовет куда-то. Вот натурально зовет – отойдет в сторону на пару шагов, обернётся, на нас смотрит и мяучит. Ну мы пошли за ней. Казалось, дебри какие-то непролазные, а она все зовет. Идём, черт знает зачем, но идём. И вышли в итоге к партизанскому лагерю. Да так он был укрыт, что мы бы сами его в жизни не нашли! Кошка зверь, она в таких делах лучше человека понимает. Почуяла жильё, да нас к нему и вывела. Спасительница наша…
Интересно Ваше мнение, делитесь своими историями, а лучшее поощрение лайк и подписка.