20 лет назад у прозорливца Сорокина в «Голубом Сале» был пугающий термин «скриптор»; не думал, что доживу до такого времени, когда продукция реальных скрипторов будет продаваться в магазинах под видом русской литературы.
Среди фантастических банальностей, из которых составлен рОман «Красный крест», слегка цепляет только достойный вильяма нашего шекспира поворот в финале книжки: нам показывают бывшего советского военнопленного, который вышел из немецкого лагеря один, потому что всех своих солагерников сдал органам по освобождении, живет в глухом поселке при советском уже лагере в Пермском крае и прилежно чистит там снег у памятника Сталину.
1 часть статьи здесь:
Есть там и проходная история про исчезающую голову этого Сталина с далекого полустанка, но мне мнится, что автор вставил ее в роман из заготовок, слишком она журналистская. С тем же успехом она могла оказаться и в новейшем романе Филипенко, «Кремулятор» (то же изд. «Время», 2022). Спустя 5 лет автор не изменяет удачному (нет!) приему и точно так же строит текст на внутреннем монологе, пересказывающем всю жизнь директора Донского крематория Нестеренко с помощью наводящих вопросов картонного собеседника-следователя (на этот раз своей драмы ему не доложили). Точно так же главный герой—из бывших, воевал, спасся из Крыма, шатался и маялся, вернулся, руководил. Лично сжигал, как кочегар Балабанова, крупных совслужащих во времена Большого Террора. У меня здесь это заняло две строчки, 22 слова, и я ничего не пропустил, кроме бестолкового пережевывания зверств коммунистов в короткой 2 части (пожалуй, даже более косноязычного, чем описания зверств ЦРУ в «Ошибке резидента») и 3 части, где автор решил выпендриться, назвать ее «Жизнь» и не написать ни единого слова вообще. Саша Филипенко эти 22 слова надул в целый роман.
Надувает он рОман не очень внимательно. Я писал выше, что под пренебрежение чистым русским языком, по Филипенко «красивостями», у него подведена целая теория. Но не в красивостях только дело. Герой ведет свой монолог на скучном, бедном, но современном языке. Не раз он упоминает Большой Террор и репрессии—эти термины вошли в оборот лишь много лет спустя, говорит про «контекст», который явно не входил в регистр разговорной речи в 1940-е, и, внимание, в сцене первого же допроса рассказывает о некоем коменданте «из Украины», который расстрелял всех своих коллег. Прокол, гражданин Филипенко. Или провал?
Был такой писатель Рыбаков, приключенческие книжки которого читали все советские дети, а потом он раз, и написал «Детей Арбата», которыми зачитывались уже все взрослые. Лет 10 назад я имел глупость этих одиозных «Детей Арбата» открыть. И тотчас закрыл: написано безнадежно плохо, по глупому тенденциозно, схематично и в целом неприятно. Прекрасно помню, как увлеченно я сам это читал на советской даче: удивительное тогда овладело нами помрачение мозгов. Теперь-то для этого есть страшное слово «псиоп», а ведь еще на моей памяти тех, кто разоблачительному умопомрачению не поддавался, буквально из людей выписывали! Оба Великих Разоблачения, хрущевское и горбачевское, дали такого мощного пинка по пятой точке русской культуры, что их флешбеки недобро аукаются нам по сей день. Филипенко, Яхина, целый групешник других писателей и писателек с курсов «креативрайтинга», люди не очень талантливые, но в целом благонамеренные (все ж не Серенко какая-нибудь), за какие грехи вас Сталин покусал? Саша Филипенко! В «Красном кресте» у тебя есть гигантская сопля, дочь от мертвой жены, уникальные документы; что ж ты ими пренебрегаешь? почему с Лерой со 2 этажа ты просто лежишь и смотришь в потолок (цитата)? В «Кремуляторе» у тебя целый Донской крематорий, все его покойники и страсти и снова документы; для чего же у тебя весь «нарратив», как сопля зеленая, тягуче выходит из внутреннего монолога на допросе, и монолог этот записан будто передовица «Медузы»? Похоже, я знаю, почему эти сопли у них так тяжело жуются.
Я не люблю слово «провинция». Оно обидно, несправедливо и в России последних двух пятилеток попросту нерелевантно: всюду жизнь. Но насколько я знаю Минск (иногда бывают заказы оттуда)—это оно. А провинцию в голове не перешибешь, сколько лет ни проживи в Москве или там в Швейцарии. И эта аутостигматизация в духе великой песни «небоскребы, небоскребы, а я маленький такой» лежит в основе «литературы травмы», к которой, без сомнения, писанина Филипенко принадлежит. «Травму» прилежно подкармливают жалость к себе и безволие, а их причины выносятся во внешний мир, который злобно гнетет. Тут-то и и пора достать из могилы кровавого Сталина, а кто посмелее и бесшабашнее, хватают во враги себе и мировому счастью Путина или там Лукашенко. Из этой же травмы происходит и нищий язык, и скудоумная фантазия: чем больше самоограничений, тем больше продуцируется жалости, и тем величественней и непреодолимей травма. И вот наконец провинция в голове, чуток осмелев от обиды, берется за реальные документы, как Филипенко в «Красном кресте» и «Кремуляторе», и получается тихий пук, потому что реальная жизнь—это ошизительная драма, полная любви, изумительности и зла, а ты, Саша Филипенко, забыл язык, на котором эта жизнь с тобой когда-то говорила.
Перечень обид, которые кидает настоящая жизнь в литературу травмы, невелик. В общем, он исчерпывается в корпусе литературы для старшего школьного возраста, ничего не могу сказать про новый модный жанр young adult, с которым пока не нашел сил ознакомиться. Но Филипенко уже взрослый, и вынужден подтягивать в свое травмированное письмо объекты из реального мира. И вот в обеих книжках, похожих друг на друга как пара обрывков бумаги в сельской будке, в постной водице обезжиренного языка у него мокнут «уникальные» документы из открытых архивов: письма Красного Креста времен Войны и дело начальника Донского крематория Нестеренко. Ничего авторского, уникального, никакой окраски Филипенко этим старым бумагам не дает. Сложные метания Нестеренко по континентам будто сшиты нейросетью из белых, а затем красных мемуаров и не представляют ничего любопытного: кто читал их пару десятков, читал их все (есть, однако, большая разница: у людей с раньшего времени было принято владеть русским языком как родным, а от писателя XXI века это, похоже, не требуется). У Филипенко есть прием: взять несколько невыдающихся документов, вложить их в предсказуемый, сотни раз описанный нарратив, упаковать в формат «рассказа о жизни» и опа! готов еще один роман. Назовем точнее, рОман. И дадим этому приему, с грустной рожей жевать давно пережеванное, честное имя: письмо из задницы.
Пусть цветут все цветы, даже в навозной куче. Здоровому человеку от такого письма вреда не будет. Я вот прочел эту макулатуру и не стал антисоветчиком. Является, конечно, традиционная мысль, как грустна наша Россия, но так как пишет Филипенко из рук вон плохо, мысль эта направляется в неожиданную, наверное, для автора сторону: как грустна Россия, в которой можно заработать на таком дерьме.
Не все, однако, так толерантны, как я. Внучка Нестеренко грозится подать в в суд на автора за оскорбление памяти ее деда (достанется и издательству, тиснувшему на обложку книги реальную фотографию из личного дела). Это в Германии. А в Москве в январе до премьеры снят спектакль по «Кремулятору». Забавно, что автор и режиссер напирают на то, что исполнителю главной роли пришла повестка из военкомата, будто они в самом деле наворожили какие-то «репрессии». Симптоматично, что не на свою голову.
02.03.2024
p.s. Уже написавши этот текст, я полез в Википедию справиться. И обнаружил, что «Кремулятор» стал «лучшим европейским романом» по версии французской лит. премии Transfuge, и поставлен по нему в Берлине спектакль; некто Супер пишет: «Нестеренко божественно сыгран у Диденко Максимом Сухановым».
Об отмене московского спектакля и скандале с потомками героя романа Википедия умалчивает. Надо думать, московские тиражи для Филипенко тоже дороги и героя он из себя не лепит. Сказал бы спасибо—да не за что.
20 лет назад у прозорливца Сорокина в «Голубом Сале» был пугающий термин «скриптор»; не думал, что доживу до такого времени, когда продукция реальных скрипторов будет продаваться в магазинах под видом русской литературы.
Подписаться и читать начало статьи тут: