За роман «Красный крест» (2017) меня надоумила взяться аннотация, в которой изд. «Время» обещало «шокирующую на грани правдоподобия историю молодого героя, сжатый как пружина сюжет, парадоксальную развязку», а вдобавок все это «напрочь перешибает добытый им документальный ряд». Понятно, кто верит аннотациям, но не наврут же полностью? Не совсем наврали. И «сжатый как пружина сюжет» оказывается…
Лет 20 тому назад, в начале 00-х, откуда ни возьмись явились на полки несколько книжек молодых и совсем юных писательниц, которых поспешили назвать новым словом и надеждой русской литературы. В книжных, куда тогда еще было принято ходить, я эти книжки пролистывал. Помню недоумение, с которым я листал странные страницы, на которых крупными буквами и короткими предложениями описывались истории «как я носила плейер и он сломался» и «как я надела черные штаны и этому дураку они не понравились». Вскоре надежды умерли, писательницы исчезли без следа, но тут Лера Пустовая придумала «новый реализм» и завертелось такое, что никак не развертится и по сей день. Имен этих девочек сейчас не помнит даже Яндекс, девочковое околобытовое письмо как-то быстро вытеснилось мальчиковым (Лекух, ранний Прилепин, вот это все), но я думаю, что те забытые девочки были первым, преждевременным, предупредительным сигналом о наступлении на неподготовленного читателя нечистой лавины новой искренности и литературы травмы.
Спрос на низший сорт будет всегда. Уже давно не реже раза в год мне суют под нос здоровенный кирпич какой-то армянки под названием «Дом, в котором»: советуют, говорят, прочесть хорошую книжку, рекомендуешь? Рекомендую: сжечь. Там, в этой 1000-страничной глыбе, то ли дети под видом зверей, то ли звери в виде детей живут в огромном доме типа безразмерной общаги и ходят друг к другу в гости чай пить и разговаривать на бытовые темы, но это не Винни-Пух. Написано это дело наикондовейшим языком задушевного соцреализма: заколосились озимые, расталдыкнулись лучи по белу светушку; но много лет ведь читают эту дрянь, в которой от русского языка только 32 буквы и остались. Нет, я нежно люблю графоманию, в грязном океане любительского письма иной раз находятся дикие алмазы типа Тармашева или Цормудяна (которому к первому изданию на бумаге вычистили грамматику и орфографию). Но куда чаще, к сожалению, выуживается из глубин и, бывает, награждается премиями мелкая нечисть с комплексом ВПЗР. Яркий образец бездарной нечисти, которой стало гораздо комфортнее в нишах «искренности» и «травмы», чем в прежних, требовавших знаний и умений, жанрах, попался мне вчера. На арене грустного цирка русской литературы—писатель «Саша» Филипенко, лауреат «Русской премии» и «Ясной Поляны», финалист «Большой Книги» и так далее, автор 6 (коротких) романов, 2 из которых я вчера прочел.
За роман «Красный крест» (2017) меня надоумила взяться аннотация, в которой изд. «Время» обещало «шокирующую на грани правдоподобия историю молодого героя, сжатый как пружина сюжет, парадоксальную развязку», а вдобавок все это «напрочь перешибает добытый им документальный ряд». Понятно, кто верит аннотациям, но не наврут же полностью? Не наврали. И «сжатый как пружина сюжет» оказывается…
...монологом страдающей альцгеймером старухи из бывших, обращенным к случайному собеседнику, тому самому с неправдоподобной историей, да. Монолог происходит в условных декорациях лестничной клетки в 2000 году—наверное, оттого только, что автору нужен был еще живой свидетель эпохи,—в Минске (почему Минск, я понял не сразу; начиная книжку, я не знал, что автор белорус). Старуха назойлива, она преодолевает грубое сопротивление собеседника, который переживает какую-то пока непонятную драму и совсем не хочет ее слушать, и их первые диалоги, как скоро станет ясно, окажутся самым живым эпизодом книги.
Очень скоро голоса старухи и ее собеседника, Саши, становятся неотличимы, Филипенко переводит речь обоих в тот отвлеченный регистр, в каком принято писать «прямую речь» воображаемых персонажей в модных колонках-фичерах, и старуха с интонациями инструкции к пылесосу начинает рассказывать всю свою жизнь. На монотонном рассказе старушки, которая зачем-то ставит красные кресты на дверях подъезда (тут меня осенило: это же тот Красный Крест, документы которого старушка в молодости перепечатывала в наркомате, и тот красный крест, который безликий собеседник поставит, наконец, на ее могилу; вот автор молодец, как увязал-то ловко, а!) книжку можно и закрывать, уже ясно, что дальше ничего не будет, кроме Русской Катастрофы, картонных Палачей НКВД и прочих поездов на Самарканд. Но я все еще хочу разобраться, кто у нас поэт, а кто неизвестно кто, поэтому продолжаем разговор и вскоре—о, вскоре заскучавший читатель стремительным домкратом получает душераздирающую сцену Первой Травмы и Катарсиса!
В маленьком пасторальном швейцарском городке, где в 1930-х совсем молодая героиня живет как дочь советского дипломата, из нее (автор не уточняет, изо рта или из носу) вылетает огромная зеленая сопля и падает прямо под ноги жаркого итальянца, который, как мы узнали за секунду до, «должен был стать первым ее мужчиной»! Случился конфуз века. Девушка с изменившимся лицом бежит страдать, а спустя неделю отец по служебным обстоятельствам забирает ее в Москву. Напоминаю, что все это старушка, страдающая альцгеймером, рассказывает некоему Саше без определенных примет, который от личной травмы переехал из Екатеринбурга в Минск, прямо на лестничной клетке. К сожалению, у истории про соплю есть два больших недостатка: она не получает вообще никакого развития и вообще никак не отражается в дальнейшем сюжете, и «душераздирающей» девичья сопля является весьма условно, поскольку автор пренебрегает богатством русского языка, избегает эпитетов и в целом прилагательных, пишет скудно и «нарративно». Такая вот «литература факта». Оказывается, это сознательный выбор.
В интервью эмигрантской швейцарской газете Филипенко говорит, что у него есть редактор (в Москве), который звонит Филипенко (в Швейцарию) и указывает вырезать все красивые фразы, которые находит. Потому что красивое, говорит Филипенко, может любая девочка написать. Писать как Набоков или Пришвин—«это несложно», буквально. Очень жаль, что такого ученого редактора не нашлось для Гузели Яхиной, которая свои незамысловатые идеи «кровавый Сталин ввел всех в тяжкий блудняк» так усердно заворачивает в эрзац-Набокова с эко-Пришвиным, что глазам больно. Реально, опус магнум Яхиной про запретную любовь пьяного Ивана с подконвойной татаркой я не смог читать, хотя пытался несколько раз. Но видел разок в Уфимском национальном театре постановку на башкирском языке, весьма постколониальную. Филипенко все-таки белорус, а не татарин, и до вульгарного постколониализма не опускается, и вообще осторожно предпочитает фиксироваться на ужасах НКВД без прямых параллелей с современностью (роман «Травля» я не читал, боюсь; судя по аннотациям, это будет непищевая смесь бихевиористского внутреннего монолога с Планом Даллеса в исполнении соевиков).
Так что единственной красивой фразой, которую пропустил редактор, становится—внимание!—«Колоссальный пресс эмоций». Да, с точкой на конце. Право же, только ради нее стоит прочесть роман «Красный крест» до половины. Это великая фраза, я считаю. За нее одну можно было дать «Русскую премию». Книги Филипенко, получившей эту премию, я не читал, но уверен, что там тоже что-то нарраторское, травматичное и однозначно вызывающее колоссальный пресс эмоций. Давит, давит современная русская литература читателя, а он крепок, соплей не перешибешь. Фактом его прессуй! Вот мы добрались и до фактов.
В качестве достоинства романа «Красный крест» преподносятся авторские изыскания в архивах Красного Креста. Большими блоками Филипенко цитирует письма от Красного Креста в СССР о советских военнопленных, списки их в немецких и румынских лагерях, предложения об обмене. Ответов на эти письма от СССР в архивах нет, поэтому Филипенко додумывает резолюции Молотова и прочих палачей: «Не отвечать», пишут они на письмах, и не хотят вступать ни в какие контакты с поправшими все договора и договоренности гитлеровцами. Ну, так в книжке написано. А старушка с альцгеймером в то время еще молода и перепечатывает эти письма на машинке, так она рассказывает на лестничной клетке тихушному собеседнику, а тот в душевном кризисе и уже не сопротивляется. Уже почти не может сопротивляться душной простыне романа и читатель, но...
...на этом факты закончились.
Все остальное идет по максимально упрощенному шаблону. Старушка, разумеется, уезжает в ГУЛАГ и многое претерпевает. Дочь ее погибает от голода (дело происходит уже после войны, но тем не менее) в детдоме. Травма слушателя старушкиной истории Саши, происходившая оттого, что его мертвая жена 3 месяца пролежала на аппарате ИВЛ и из неодушевленного состояния родила дочь, а родственники были против такого богопротивного дела, быстро проходит с помощью соседки снизу, которая приносит комедию
на ноутбуке и уже на второй встрече у них все было (серьезно, Филипенко так и пишет: «после того как все случилось, мы лежим»). Среди этих фантастических банальностей слегка цепляет только достойный вильяма нашего шекспира поворот в финале книжки: нам показывают бывшего советского военнопленного, который вышел из немецкого лагеря один, потому что всех своих солагерников сдал органам по освобождении, живет в глухом поселке при советском уже лагере в Пермском крае и прилежно чистит там снег у памятника Сталину.
Есть там и проходная история про исчезающую голову этого Сталина с далекого полустанка, но мне мнится, что автор вставил ее в роман из заготовок, слишком она журналистская. С тем же успехом она могла оказаться и в новейшем романе Филипенко, «Кремулятор» (то же изд. «Время», 2022)... Подписывайтесь и читайте продолжение текста здесь: