Они просидели так, замерев неподвижно на лавке, всего несколько минут. Глеб, не дыша, смотрел на них, и сам бы ни за что не признался себя, что завидует другу белой завистью. С упреком неведомо к кому, он подумал: «А мне она ничего не показывала…» Варна, будто почувствовав эту его, то ли зависть, то ли ревность, тихо проговорила:
- А тебе сие и не потребно… Тебя Хранительница Грани воспитывала. Твой слой глины намного тоньше, чем у друга твоего. Сам отпадет со временем.
Ивашов, все еще сидевший с закрытыми глазами, тихонько пробурчал:
- Не завидуй чужому счастью, Василич, грех это…
Глеб только хмыкнул в ответ:
- Ну судя по тому, что тебя никакой гипноз не берет, твой слой «глины» намного толще, чем ты себе это представляешь. – И уже серьезно обратился к девушке: - А что это за слой такой? И что еще за «глина»?
Варна устало слегка откинулась на спину, опираясь о стену позади себя. Глаза у нее ввалились, а черты лица слегка заострились. И Глеб с опозданием подумал, что она тоже живой человек, и пережить за последнее время ей пришлось немало испытаний, а он к ней еще с вопросами пристает, чурбан эдакий! И поспешно проговорил покаянным голосом:
- Прости, тебе нужно отдохнуть. Насколько я понимаю, завтра нам предстоит рано вставать.
Девушка несколько вымученно улыбнулась:
- Ничего, я привычная. А вам, внезапно прозревшим, каждая капля знаний, как водя для засохшего цветка. Ты уже знаешь, про то, как Кащеи соблазняют и сбивают с толка людей. Труднее всего им приходится с нашими Родами. Они не могут изменить заложенного в нас Творцом, поэтому, слой за слоем просто замазывают разум и память людей «глиной» лжи и кривды, чтобы скрыть истинную Божественной суть человека. Глина сия засыхает, и превращается в твердый панцирь, который сам человек редко может снять. Но вот с нашим сердцем и душой, они ничего поделать не могут. Жар Божественного огня, идущий от них так силен, что и подступиться им не позволяет. А слой из «глины» рано или поздно отпадет, освобождая дорогу Свету, которым мы благословлены нашим Творцом.
Она на секунду прикрыла глаза и устало выдохнула. Глеб обеспокоенно проговорил:
- Тебе нужно отдохнуть, Варна… Пойдем, я покажу тебе твою кровать.
Она мгновенно открыла глаза, и, нарочито бодрым тоном ответила:
- Не волнуйся, со мной все хорошо…
Но по ее резко осунувшемуся лицу было заметно, что хорошо, может быть и будет, но вот сейчас она точно нуждалась в отдыхе. Девушка привстала со скамейки, и тут же покачнулась, и, скорее бы всего, упала, если бы Глеб не подхватил ее вовремя на руки. Он, бережно прижимая мгновенно уснувшую Варну к груди, отнес ее в свою спальню, бережно уложил на кровать, прикрыл заботливо покрывалом, и тихонько, прикрыв за собой дверь, чуть ли не на цыпочках, вернулся обратно в большую комнату, где на лавке, все еще с видом умиротворенного Будды, сидел Ивашов. На лице майора сияла улыбка:
- Э-э-э… брат… Да тут не родственными чувствами попахивает… - Протянул он, лукаво подмигивая Глебу. Видя, как тот нахмурил брови, замахал на него руками. – И-и-и... Милай… Даже и не думай! Меня никакие твои объяснения не убедят. Да ты не бычься, не бычься… Я постарше тебя буду, и навидался всякого. Зацепила молодца девичья краса… И даже не думай отпираться. Твоя физиономия для меня сейчас – все равно, что раскрытая книга. Даром, что ты разведчик, а их известно, как и ментов, бывших не бывает. Ты не тушуйся, брат, не тушуйся. Девчонка и правда – что надо. И вы были бы отличной парой. Сколько можно холостяцкую долю тащить. Это я тебе как семьянин со стажем говорю.
Глеб сердито посмотрел на него, и, не скрывая досады, проговорил:
- Вот что мелет, что мелет…! До того ли сейчас?! И вообще, она пришла из другого времени, тысяч так сто лет назад. Я ей даже в правнуки не гожусь, если по нашему времени брать. Да и не время на всякие глупости! Нам, как я понимаю, предстоит впереди операция, похлеще боевой, а тебя все на лирику тянет! – Он махнул рукой на Ивашова. – У тебя, как всегда, только одно на уме, как меня женить! Ты мне лучше скажи, ЧТО она тебе показала? Ведь помереть от любопытства можно…
Ивашов, сразу став серьезным, посмотрел на приоткрытую дверцу печи, в которой горел огонь, и задумчиво проговорил:
- Она мне показала Свет… - Глеб недоуменно вскинул брови. А майор продолжил с легкой, и какой-то грустной усмешкой: - Нет, друг мой, Василич, не свет Вселенной. Она показала мне мой Свет, тот, который внутри меня. – И видя, как все больше поднимаются в недоумении брови друга, торопливо проговорил: - Показала всего лишь одну картинку из моего детства. Я думал, что уже забыл об этом, а оказывается, совсем даже и не забыл. Просто затолкал это куда-то в самые дальние уголки своей памяти, да и забросал там каким-то ненужным хламом прожитых лет. А именно этот момент и был той самой истиной, за которой я так всю жизнь гонялся, и никак не мог отыскать. - А потом, вдруг с какой-то тоской проговорил. – Знаешь, мы совсем перестали мечтать и смотреть на звезды. Все больше под ноги себе смотрим, да за спины оглядываемся. - Закончил он не совсем понятно. И замолчал, задумчиво глядя на огонь. Они просидели так в тишине минут десять, когда Ивашов тихо попросил:
- Расскажи мне, Глеб, о ней. Как вы ее нашли и, вообще, все расскажи, что сам знаешь.
Глеб хлопнул себя ладонями по коленям и поднялся.
- Так… Чувствую, разговор у нас будет долгим. Давай-ка продолжим его за стопочкой. Да и Варна там чего-то нам приготовила, надо же оценить кулинарные способности будущей хозяйки дома. – И грустно улыбнулся.
Ивашов только головой покачал.
- Не шути с этим, брат… И не стыдись проявлению своих чувств. Жизнь пройдет, и мы только в конце поймем, что жили не так, не в полную силу. А ведь нам было многое дано. А мы все норовим микроскопом гвозди заколачивать, хоть и понимаем, как это глупо.
Они просидели за столом почти до самого рассвета. Говорили о многом. Глеб рассказал другу все, что знал про Варну. Как нашли, как баба Феша ее лечила, про стрелу эту рассказал, и про то, как девушка бегала поверх сугробов. Ну и, конечно, про палку, принесенную ему Ёшкой, про его блукания вместе с собакой, и про версию Варны о том, что происходит последнее время вокруг этого места, и о предполагаемых причинах этого. В самом конце своего повествования, он, не удержавшись от горечи, проговорил:
- А как только она окончательно поправится, да с Гранью разберется, уйдет в свое время. Так что, все твои намеки на наше совместное будущее не имеют под собой ни основы, и никакой перспективы.
На что Ивашов ему глубокомысленно ответил:
- А этого, брат, ни ты, ни я, ни даже она, - он кивнул на двери спальни головой, - знать не можем. Ты, главное, не забывай мечтать. – И подмигнул Глебу с былой лихостью командира, каким его впервые увидел Глеб много лет назад, когда только пришел на службу.
Очнулись они от всех разговоров только тогда, когда небо на востоке стало розоветь. На столе перед ними стояли пустой из-под наливки графинчик, да, вылизанная корочкой хлеба чуть не до зеркального блеска, сковородка. Глеб уже и не помнил, когда они вот так сидели бы и разговаривали откровенно, никуда не торопясь и не думая ни о каких проблемах. Как ни странно, но спать ему совершенно не хотелось. И даже больше. Он ощущал в себе прилив каких-то обновленных сил, словно после хорошего отдыха. Но уже этому не удивился. И вообще, за последние несколько дней, похоже, он совсем утратил эту привычку чему-либо удивляться. Глянул на друга, пытаясь отыскать в его лице следы усталости после ночного бдения. Но Ивашов выглядел вполне бодро, и даже слегка каким-то помолодевшим, что ли. Чудеса, да и только!
Дверь спальни, где он уложил Варну, отворилась, и девушка тихонько выскользнула из комнаты. Выглядела она тоже вполне отдохнувшей. Увидев сидящих за столом мужчин, улыбнулась по своей привычке, уголками губ, и, поклонившись в пояс, так, что ее коса сложилась кольцами на полу у ее ног, проговорила тихо:
- Доброго утра вам, воины… Как я погляжу, вы почивать и не укладывались. – В уголках ее серых глаз мелькнули лукавые искорки. – Но беседа пошла вам на пользу. – А потом, несколько извиняющимся тоном, произнесла: - Я смотрю, у вас нет в обычае с Ярилом-Трехсветлым здороваться. Это плохо, что вы утратили обыкновение Предков ваших. Ведь всем известно, как вы к Миру, так и Мир – к вам. Все вокруг нас живое, все соткано из единой материи волн. – Она слегка усмехнулась. – А ласковое слово – оно и кошке приятно. – И забросив косу за спину, выскочила, как была, босой, на улицу.
Мужчины посмотрели друг на друга и, не сговариваясь, поднялись с лавки. Обуваясь на пороге и, пыхтя, как паровоз при разогреве котлов, Ивашов пробурчал:
- Хоть убей меня, Василич, но босым на мороз я пока не готов. Но начинать новую жизнь с чего-то надо…
После завтрака, приготовленного неугомонной Варной, Мужчины засобирались в деревню. Девушке Глеб пояснил:
- Тебе лыжи надо добыть. Да и обувку к ним тоже. В твоих сапожках ты на лыжах вмиг замерзнешь. – Заметив на ее лице скептическую улыбку, проворчал: - Мы же говорили с тобой об этом. Без лыж ты будешь привлекать к себе внимание, а нам этого не надо.
Девушка молча кивнула головой, и принялась убирать со стола.
Глеб вернулся через полтора часа с лыжами и маленькими унтами, как раз на ее ножку. Где и как он их добыл, предпочел не объяснять. Просто сказал:
- Обувайся… Через пол часа все встречаемся в центре деревни, разбиваемся на группы и выступаем.
Казалось, что Варна его даже и не услышала, потому что, увидела обновку, радостно захлопала в ладоши, и сразу кинулась примерять. Унты подошли идеально. Она несколько раз потопала ногой проверяя, удобно ли сидят, и с сияющими глазами, опять поклонилась в пояс, торжественно проговорив:
- Спасибо тебе, Глеб, за заботу. Пусть огонь в твоем очаге никогда не погаснет, а дом будет полной чашей…
Глеб, несколько смущенный ее торжественностью, пробурчал:
- Да, не за что… Носи на здоровье… - При этом подумал, что она, и вправду, совсем еще девчонка. А еще, что, наверное, в том времени, откуда она пришла, ее не часто баловали подарками.
Лыжи на улице Варна осмотрела критическим взглядом и чуть сморщила носик, но от замечаний, чего опасался Глеб, воздержалась. И уже через пятнадцать минут они шагали в сторону центра деревни, где и был назначен общий сбор.