Из воспоминаний Константина Ивановича Русанова
В январе 1854 года я был еще юнкером в N-ском полку, штаб которого стоял в одном из городов Тамбовской губернии. Юнкерская команда, находившаяся при штабе, помещалась в нанятом доме и была в ведении одного из офицеров. Все юнкера имели совершенно свободный выход, не спрашивая разрешения назначенного из юнкеров фельдфебеля, говоря ему только "я ухожу". Возвращение требовалось в 9 часов вечера.
Фронтовые учения были редки, и поэтому в команде никогда не было больше половины юнкеров. Время шло скучно, пусто, одно развлечение - карты. Редко у кого была в руках книга, но и книги были у нас лишь учебные; география, история, курсы арифметики, учебники французского языка и тому подобные, как мы выражались, "мерзости".
Я убеждал некоторых своих товарищей плюнуть на это дело, потому что из него ничего не выйдет, особенно теперь, когда носится слух о предстоявшей войне и неминуемом походе. "А если это будет, - утверждал я, нас и так произведут в подпрапорщики и в офицеры". Нас было наполовину поступивших без экзамена рядовыми, которые для получения подпрапорщика для дворян, и унтер-офицера для прочих сословий, должны были сдавать экзамен по программе, равной переходному экзамену из 6-го в 7-й класс гимназии, и поэтому я не обращал никакого внимания на науки, как и на советы своего старшего брата, поступившего подпрапорщиком из гимназии годом раньше меня.
- Смотри, Костя, - говорил он: - ты уже год на службе, а познания твои все стоят на одном месте. Ведь без экзамена ты не будешь подпрапорщиком; даром, что тебя командир полка на смотру выводил на средину и говорил, что он желает, чтобы все знали "по-твоему" службу.
- Ну ладно, - отвечал я, - когда будет война, так я прежде тебя буду офицером.
"Ах, Костька проклятый, - говорили товарищи: - ему все трын-трава, кроме ружья". В начале января, один из товарищей, вернувшись домой, сообщил мне, что встретившийся ему наш полковой казначей велел мне прийти в канцелярию для получения денежного письма. - Ну, слава Богу, - сказал я, - наконец-то!
На другой день я отправился для получения письма в канцелярию и, возвратясь в команду, торжественно закричал: "Ура", сообщив, что война неминуемо будет и что в канцелярии, кроме суматохи, я видел массу лежащих огромными стопами контрамарок (каждая контрамарка стоила 75 коп., и предназначались они в уплату крестьянам за каждую подводу, доставленную для перевозки полковой тяжести).
А дня чрез три или четыре приехал к нам командир полка и поздравил с походом. Дружное и громкое ура было ответом более шестидесяти голосов.
"Ну, господа, будьте молодцами: путь далекий. Я со своей стороны постараюсь облегчить вам его", - сказал нам любивший нас командир полка и уехал. К вечеру мы узнали, что 1-й и 2-й батальоны выступят чрез четыре дня, а 3-й и 4-й чрез 5 дней. Состоя во 2-й роте 1-го батальона (тогда знамённой), нам с братом пришлось выступить чрез 4 дня, которые были употреблены на сборы.
- Что же мы возьмем с собой? - спрашивал меня брат. - Я ничего, кроме мундира и необходимого белья, - отвечал я. - Дорогой будут города; можно будет купить что нужно, были бы деньги.
Накануне выступления, к нам в команду пришел каптенармус 2-й роты (унтер-офицер, заведовавший хозяйственной частью), провозгласив: - Господа подпрапорщики, пожалуйте в цейхгауз для получения амуниции и пригонки её. Мы отправились и стали примерять выдаваемую амуницию, причем каждую выдаваемую мне вещь я, безусловно, браковал, не желая получать ношенную.
- Помилуйте, Константин Иванович, вы требуете всё, что мы выдаем только для ординарцев. Я доложу ротному командиру.
- А я скажу полковому командиру, что мне такая дрянь не по плечу, и прямо отсюда пойду и покажу ему, какой дрянью ты угощаешь юнкеров.
Зная отношение командира полка к юнкерам вообще, а ко мне в особенности, хозяйственное начальство быстро согласилось исполнить мое требование с замечанием, что "я большой озорник". На другой день, в семь часов утра, мы прибыли в роту в полной походной амуниции и чрез полчаса, перекрестившись, двинулись в далекий путь.
Поход до города Липецка был вообще благополучный. В Липецке собрался весь первый эшелон, т. е. первый и второй батальоны. Народонаселение Тамбовской губернии довольно густо, села и деревни встречаются часто, и на 20-25 верстах попадались по 4-5 селения. Но от Липецка до места, где должен был в громадном селе разместиться целый эшелон, было 36 верст.
Мы пришли в Липецк по обыкновению к вечеру, при морозе градусов в 10. На другой день поутру, часов в шесть, мы в первый раз услыхали музыку генерал-марша, который наигрывали барабанщики и горнисты двух батальонов. Ничего, в общем недурно. Проснувшись под музыку, посмотрели в окно и невольно поморщились, увидав отдаленные лучи восходящего солнца, предвещавшего более морозный день; но это еще туда-сюда, путешествовали и при 25-ти градусном морозе, а вот 36 верст, это нас, признаться сказать, покоробило, хотя мы еще не знали, что привалу для отдыха сделать негде.
Но вот взошло солнце, грянул сбор, и мы с братом взяли ружья и пошли к своей роте. О солнце, солнце, лучше бы ты не всходило! Авось без тебя было бы потеплее, а то 16 градусов мороза и 36 верст пути, да еще в ранцах (солдаты). Да, коробило от холода и дистанции.
Но вот батальоны выстроились, раздалась команда: "авангард вперед! ружья вольно! знамённые ряды прямо, прочие направо и налево, вольным шагом марш". И шестирядными колоннами батальоны тронулись вперед.
Прошло часа три, солнце скрылось, небо заволокло сначала облаками, потом тучами, пошел сухой снег, и задул небольшой ветер, перешедший чуть не в бурю. Не прошло и часа, как дорога была глубоко завалена сплошным снегом. Когда было уже трудно идти, я посоветовал идущим вместе со мной четырем товарищам идти впереди даже авангарда, чтобы не отстать, будучи уверен, что если пойдем не впереди, то, отставая шаг за шагом, мы очутимся в хвосте колонны, растянувшейся в это время почти на версту.
Было уже часа два или три, вьюга не уменьшалась, а мы шли уже впереди авангарда, поговаривая, "придется ли нам добраться до ночлега". - Что, хохол, не плачешь? - спросил я, - обращаясь к товарищу Переверзенко. Он не ответил. В это время нас догнал давно слышанный мною издали колокольчик. Это была обратная тройка почтовых лошадей. Ямщик, закрывшись рогожей, очевидно, находился в гостях у морфея.
- Врешь, - говорю я Переверзенке, хлопая его по плечу, - со мной идёшь, так не умрёшь. Ребята, сюда! - крикнул я и вскочил в сани, поравнявшиеся в это время с нами. Все переутомленные товарищи, как будто воскресли и моментально очутились в санях.
Ямщик вздумал было противоречить, но услышав мой возглас: "вышвырнуть его из саней, если он не поедет полной рысью", он уселся на козлы, подобрал вожжи, и тройка помчалась. - Далеко ли до станции? - спросил я ямщика. - Девять верст, отвечал он. - Ну, это недалеко, лупи во всю, полтинник на чай дам. Тройка помчалась в карьер.
- Вот что, ребята, теперь шевели ногами, да потирай руки хорошенько, чтобы не приехать на станцию замороженными кочерыжками. - Ничего доедем, отозвался ящик. Проскакав версты три, он осадил лошадей, обратился к нам и предложил пройти с полверсты, говоря: - Вы, господа, пройдитесь держась за сани, идти вам будет нетрудно, а ноги-то поотойдут, я тоже немного погреюсь; ишь морозище лютый, ветер просто страсть, да и кони вздохнут, ишь сердечные насилу дышат, по такой анафемской дороге долго ли коней надсадить?
- Ладно, - сказал я, - умные речи хорошо и слушать.
Мы выскочили из саней, ухватившись за которые, стали отогревать свои коченевшие ноги. Пройдя побольше полверсты, ямщик предложил нам садиться, и когда мы уселись, добавил: - Ну, господа, теперь мы поедем рысцой, а то ей Богу не доедем, глянько-сь, чуть-чуть не по колено нанесло снегу-то.
- Ладно, - отвечал я за всех, - как ни вези, только поскорее.
Через час после этого мы были уже на станции, где смотрителем оказался бывший унтер-офицер. Встретив нас любезно, предложил нам напиться чаю и сказал, что у него и самовар готов для дорогих гостей. Чрез десять минут мы уже сидели за столом, на котором, кроме чая, были превосходные сливки и белый домашний хлеб. Восторгу нашему не было конца от любезности смотрителя, сообщившему также нам, что наш командир полка за два с половиною часа до нашего приезда проехал в село.
Просидев на станции около часа, отлично отогревшись, закусив и поблагодарив смотрителя, мы отправились дальше. Путь лежал проселком, дороги никакой, но село было видно. Отправляясь напрямик и пройдя не более четверти версты, были мы вдруг удивлены, когда впереди увидели, версты за полторы, какую-то черную полосу длиною версты в две. Но наше недоумение рассеялось, когда это полоса быстро стала приближаться к нам. Не прошло четверти часа, мимо нас, одна за другой, во весь карьер промчались одиночный подводы, высланные командиром полка для поднятия всего эшелона.
Подвод было, как мы после узнали, более шестисот, чему конечно способствовало громадное село. Мы радовались, что нам придется идти по торной дороге. И действительно, дорога была чрезвычайно укатана, ветер и снег стихли, пока мы сидели на станции.
- Нутка, по первопутку навались, ребята! Так смеялся один из товарищей. Мы все действительно навалились и летели так, что не слыхали под собою ног.
На другой день, когда мы свиделись с прочими товарищами и рассказали им о нашем путешествии, они сделали нам замечание, почему мы не воспользовались ни одной подводой, чтобы не идти последних шести верст.
- Да разве мыслимо было отнять хоть одну подводу из спешивших для спасения двух тысяч человек?
Последствия этого перехода были ужасны. Я не могу, конечно, передавать это за достоверное; но по слухам, кроме многих заболевших, было замерзших до сорока человек. В том числе несколько человек были не отысканы. Очевидно, они упали от изнеможения и были уже занесены снегом.
Второй эшелон в этот день шел в город Липецк, но так как в том переходе часто встречались деревни и села, то роты останавливались в том селении, где их застигла метель, что разрешалось уставом. И благодаря этому, там никаких несчастий с людьми не было.
В этот вечер я подвергся допросу от товарищей, почему они меня видят очень редко во время переходов? - Черт тебя знает, - говорил Переверзенко, - рота строится, ты тут, а тронулась, тебя никакими чертями не отыщешь, редко когда ты идешь.
- А это потому, - отвечал я: - что как только рота тронется, я сейчас же назад в избу досыпать, а во сне вижу, что мне Черт Иванович Веревкин подает лошадь и говорит: "Садись, Костька, рота-то твоя уже к ночлегу подходит". Ну, я, значит, оденусь, как следует, возьму ружье и только успею сесть в сани, как замелькают перед глазами деревни, села, леса, поля, рота, и у первого квартирьера Черт Иванович останавливается и спрашивает: "где квартира для Константина Ивановича". Квартирьер уже привык отвечать и говорит: у Пахомова или у вдовы Акулины и т. п. (черт всех знает), ну значит и лупишь прямо туда. Ну, а на другой день такая же песня.
- Так, - сказал Переверзенко, - это значит ты, как гоголевский кузнец Вакула на черте ездишь. Похвально. Только ты дурака-то не валяй, а скажи, как это ты ухитряешься? Ведь не нанимаешь же ты лошадь на каждый переход.
- Откуда же мне взять на наем лошадей? - отвечал я, - а если хотите правду знать, слушайте. Вы квартирьера поручика Бушуева знаете? - Знаем, отвечали все разом. - А, помнишь, Переверзенко, в апреле прошлого года, как нас с тобой заведующий командой поставил к воротам на часы за то, что не ночевали дома и пришли утром, когда ученье уже было кончено.
- Помню, - отвечал он. Ну, так, значит, помнишь и то, как я издали принял Бушуева за командира полка и сделал ему на караул, после чего он подошел ко мне и стал расспрашивать, как моя фамилия и давно ли я поступил. Узнав, что в январе, он пожал плечами и ушел, а чрез десять минут нас с тобой отпустили.
- Помню и это. - Так вот, я этого самого Бушуева после видал у прапорщика Востроухина, которого я знал еще юнкером пред производством его в офицеры, а так как Бушуев квартирьер, он же и назначает подводы для роты, так я и просил его назначать в нашу роту одной подводой больше. Теперь поняли?
- Да, поняли. Счастливец, черта тебя возьми, больше ничего.
Придя в Богучарский уезд Воронежской губернии, наш полк был остановлен и, простояв двадцать дней, двинулся по новому маршруту: вместо Ставрополя повернули в крепость Анапу. Пришли в Новочеркасск, где назначена была нам дневка. Бывший в то время наказной атаман Хомутов (Михаил Григорьевич), пропуская мимо своего дома роты, в день выхода из Новочеркасска, угощал нас Донским, а офицеры, кажется, были у него на завтраке.
Вообще же поход по земле Войска Донского на всех оставил отличное впечатление за их чрезвычайно радушный прием.
На последней Аксайской станице близ Ростова у нас отобраны были каски, и мы уже пошли в фуражках. Прощай, Дон, прощай и подводы! В Земле Войска Черноморского нам уже не давали подвод, и все люди шли в ранцах, кроме юнкеров, которые по приказанию командира полка были освобождены от этого "удовольствия".
Не доходя верст полутораста до Екатеринодара (Краснодар), со мной сделалась лихорадка. Сначала я думал, что она потреплет, потреплет да и пройдет; но она не желала оставить меня, а я не желал оставаться в одной из станиц, в ста верстах от Екатеринодара. Некоторые советовали мне остаться, другие же уверяли, что, придя в Екатеринодар, они меня вылечат без всякого госпиталя.
- Не бойся, Костя, - говорил мне Переверзенко, - придем в Екатеринодар, там дневка, вылечим. Не понимаю, откуда у меня взялась сила пройти 100 верст в неделю. Жар всё усиливался и усиливался, наконец пришли. На другой день приходит ко мне Переверзенко и говорит: "пойдем, Костя, лечиться". Я спрашиваю, куда? В трактир, говорит; сразу вылечим.
Я отправился с ним и застал уже в трактире и других товарищей. Сначала мы пообедали, потом спросили чаю и бутылку рому.
- Что это? - спрашиваю я; - сначала пообедали, а потом ром будете пить?
- Ну да, пунш.
Это слово было для меня новое, я его еще ни разу не слыхал.
- Вот сейчас тебя будем лечить, - сказал Переверзенко, налив немного более полстакана чаю и долив его ромом. - Пей, Костя, всё у тебя пройдет. - Да я никогда этого не пил, должно быть очень крепко. Испробовал. - Пей, ничего, валяй разом. Я выпил, подошел к зеркалу, посмотрел на себя и удивился своему виду: глаза у меня налиты были кровью. - Что смотришься, пей другой, всё пройдет, не бойся, - сказал один из товарищей. - Какая гадость, - ответил я, - хуже всякой хины, и я залпом выпил второй стакан. Ну и вылечили.
На другой день, часов в семь утра, я открыл глаза, и мне представилась довольно обширная комната с двенадцатью кроватями. "Э, э, - подумал я, - ловко! Госпиталь. Как же я сюда попал? Помню, что я вчера был в трактире и только". И на вопрос, когда же меня сюда привезли, мне ответили, что вчера вечером. Что я был пьян, это еще может быть, но чтобы я вследствие этого ничего не помнил, этого быть не может. Тут было что-нибудь особенное, что осталось для меня неразъяснимым.
Палата, в которую меня поместили, была солдатская. Пришел генерал штаб-доктор и стал расспрашивать меня подробно о моей болезни. Я дал ему ясные ответы и сказал о лекарстве, которым хотели меня вылечить товарищи. Он покачал головой, прописал хину и велел перевести меня в офицерскую палату, находящуюся в том же здании чрез коридор. Перейдя в офицерскую палату, я был очень обрадован, найдя там поручика нашего полка Янина, поступившего накануне.
У него была тоже лихорадка. Я поправился ранее его на неделю, но ожидал его выписки: он, как офицер, ездил на почтовых и мог меня взять с собой. Мы пролежали с ним шесть недель и приехали в крепость Анапу уже в мае месяце.
Бытность в Анапе, бесцельное путешествие полка в Новороссийск, экспедиция части полка в Геленджик, который был сожжен, возвращение в Анапу и стоянка на позиции Кичегеевских высот ничего интересного не представляли. В июле третий батальон выступил в г. Керчь, и все юнкера, поступившие рядовыми, были переведены в третий батальон, что ясно доказывало, что в Керчи будет производиться нам экзамен.
Придя в Керчь (чрез Азовское море мы переехали на пароходе из Тамани), наш батальон стал лагерем верстах в трех от Керчи на берегу Чёрного моря, почти у самого пролива. Лагерная жизнь была очень однообразная: по утру купались, вечером тоже, изредка ходили в Керчь, путешествовали на Митридат. В августе мы объедались арбузами, которые возили нам татары по три, по четыре воза и распродавали всё без остатка, вследствие безобразно дешевой цены.
Недели чрез полторы люди начали заболевать расстройством желудка. Татарам вследствие этого запретили привозить арбузы, но они не слушались и продолжали приятную для нас свою торговлю. Им сказали другой и третий раз, все напрасно: ездят себе и ездят. Тогда прибегли к крайнему средству: велели фельдфебелям уговорить также привезти в воскресенье побольше арбузов, так как у нас, якобы особый праздник.
И действительно, в воскресенье татары явились на шести лошадях и с лучшими арбузами. И только они остановились, весь батальон бросился на "ура" и расхватал все арбузы уже без всякой цены. Тем и пресеклась подвозка арбузов, а вместе с тем и болезнь.
В этом месяце всех юнкеров потребовали в штаб Керченского гарнизона для держания экзамена. Мы отправились. Дорогой начался разговор, "кто может выдержать, кто не может". Один говорит: я из этого провалюсь, другой из этого. - А вот я, - вмешался я в разговор, - если меня будут спрашивать, так скажу, что я ничего не помню, потому что думаю не о том.
- Ах ты, Костька проклятый, что же скажешь, если тебя спросят, о чем ты думаешь?
- Эх ты чумичка, - отозвался я, - ты думаешь у меня ответа не найдется? Изволь. Я ему скажу, что думаю о своем ружье, как бы его променять на штуцер, так как моё ружье в саженную мишень на двести шагов только один раз попало и то в нижний угол, а когда мне было только двенадцать лет, то я из пистолета на тридцать шагов в четвертушку бумаги промаху не давал.
Тут наш разговор был оборван приходом в штаб. Нас ввели в большую комнату. У одной стены стояла черная доска для решения задач. Прождав минут двадцать, к нам вошел капитан генерального штаба. - Ну господа, я должен вас проэкзаменовать; начнемте по порядку с правого фланга. Начнемте с географии. Скажите какие реки впадают в Северный океан? - Печера, Мезень, Северная Двина и Онега, - отчеканил правофланговый.
- Хорошо. А скажите, пожалуйста, чем замечательна крепость Тулон? - Тулон замечательна тем, что там изобретен штык.
- Очень хорошо, - сказал капитан и, подойдя к доске, он написал алгебраическую задачу. - Теперь потрудитесь решить эту задачу, а чтобы не терять время, пока вы будете решать, мы займемся с вашим товарищем.
- Потрудитесь подойти, - сказал капитан, взглянув на правый фланг. Но едва он успел это выговорить, как из коридора с шумом распахнулась дверь, и к нам ввалился стройный веселый какой-то жизнерадостный генерал (начальник штаба).
- Здравствуйте, господа, - обратился он к нам. Последовал дружный ответ, как один голос: - Здравия желаем, ваше превосходительство!
- Чем это вы тут занимаетесь? - обратился он к стоявшему у доски товарищу.
- Решаю алгебраическую задачу, ваше превосходительство.
- Эх, проклятые эти задачи; много я от них горя видел, когда был в корпусе. А нужны-то они только тем, которые идут в Академию Наук. Тем же, кто идёт в академию жизни, да еще на войну, тому нужно знать, как обращаться с ружьем, а главное с солдатом. Помните, господа, что первое условие для офицера - заставить солдата полюбить себя; это достигается сердечным и справедливым к нему отношением: за любимыми начальником солдат пойдет в огонь и в воду.
Вот вам моя лекция на прощанье. Не забывайте её; она не очень длинна, а затем поздравляю вас всех подпрапорщиками и унтер-офицерами. Почтительное наклонение всех голов было ответом. - Постарайтесь работать хорошенько штыком, если придется, - продолжал он.
- Постараемся, ваше превосходительство, - ответили все дружно.
- Охулки на руку не положим, ваше превосходительство, был бы только случай, - вставил я. Эти слова, или слишком юное не по годам моё лицо очевидно заинтересовало генерала. Он подошел ко мне и, положив мне руку на плечо, спросил: - Скажите, пожалуйста, сколько вам лет?
- В январе исполнилось 18, ваше превосходительство, - отвечал я.
- Вы из какого сословия? - продолжал генерал. Я ответил, что из потомственных дворян. - Когда же вы поступили на службу? - Полтора года тому назад, ваше превосходительство, ровно семнадцати лет.
Генерал пожал плечами, хлопнул меня по плечу и, сказав: молодец! обратился ко всем. - Ну прощайте, господа, желаю вам всего хорошего, и с тем направился к двери в сопровождении капитана-экзаменатора. Ура! не сговариваясь крикнули мы все в один голос и стали выходить в жизнерадостном настроении. Кто имел деньги, отправились в трактиры выпить за здоровье генерала и поздравить друг друга с блестящим окончанием экзамена.
Около половины сентября, к нам пришел наш полк из Анапы, и на другой день наш батальон снялся с лагеря и, присоединившись к полку, построился, как и остальные батальоны, к атаке в колонну. Затем двинулись с прочими батальонами по дороге в Севастополь форсированным маршем, т. е. без ночлегов.
Таким маршем полк прошел от Керчи до Симферополя в четыре дня. Большая масса солдат отстала и прибывала в Симферополь на другой и на третий день. Но так как знамёна и штаб полка прибыли, значит прибыл и полк, хотя бы в нём была половина или менее людей.
Простояв в Симферополе три или четыре дня, полк двинулся к Севастополю, и на третий день мы остановились биваком на Бельбеке, в конце громадных садов, тянувшихся на несколько верст. Кстати, при начале этих садов у нас был приготовлен обед, состоявший из борща. Что же это был за борщ! Это какая-то прелесть, и подобного борща я уже не едал ни в одном из самых лучших ресторанов Москвы и Петербурга.
И если б не проклятый виноград, которого я сел только одну кисточку, вершков шесть или семь длины, то мне конечно не пришлось бы ехать на ротной телеге, страдая и корчась от боли живота.
На Бельбеке мы простояли около недели, и в эту неделю был один инцидент, который, надо полагать, задержал моё производство в офицеры почти на целый год. Инцидент этот вышел совершенно случайно и неожиданно.
Однажды приносят ужин, состоявший из какой-то синей воды, в которой изредка плавали крупинки. Посмотрев на эту мерзость, я, ничего не говоря, отвернулся, но ничего не сказал. Даже мысленно я никого не винил, приписав это обстоятельство неизбежным случайностям войны. Находясь в интервалах между батальонами, мне бросились в глаза, уютно поставленные два железных котелка, один с кашей, а другой с каким-то горячим.
- Это что такое? - спрашиваю я у солдатика, помешивавшего в котелках. - Это для господина фельдфебеля, отвечал он. - Какой роты? Нашей восьмой (тогда знамённой). Больше вопросов не последовало, зато последовал удар ноги по котелкам, которые разлетелись в разные стороны на приличное расстояние.
- Что вы сделали, Константин Иванович? – перепугавшись, воскликнул оробевший солдатик.
- Да ты ослеп, что ли, что спрашиваешь, - сказал я: - ступай, доложи своему начальству, что сегодня ужина не будет. И я ушел в другой батальон к одному из товарищей. Не прошло четверти часа, как меня потребовали к полковому командиру.
Ну, - подумал я, - на расправу, и пропел про себя сигнал, который дается колонне, чтобы ударить в штыки: "За Царя и Русь Святую уничтожим хоть какую рать врагов".
Батальонного командира нашел я окружённого четырьмя ротными командирами нашего батальона. - Вы изволили меня требовать, Павел Васильевич? - произнес я, остановясь пред ним без фуражки, как требовалось по уставу (мы называли его по имени и отчеству, и он говорил "ты" только тем, кого любил).
- Да, - отвечал он. - Скажи мне, пожалуйста, что ты там солдат волнуешь. Не стыдно ли тебе: ведь ты сам можешь быть ротным командиром, и у тебя могут быть разные упущения.
- Павел Васильевич, - сказал я, - никогда я не позволю себе ни волновать солдат, ни высказывать какое бы то ни было неудовольствие на ротного командира, а тем более на вас. Если же на ужин подали какую-то бурду в виде помоев, значит лучше приготовить было нечего. Это ведь неизбежные случайности войны, и этих случайностей впереди может быть много, и ни разу с моего языка не сорвется ни малейшего упрека кому бы то ни было.
Но если я увидел, что для фельдфебеля приготовляется по особому заказу ужин, состоящий из мясного (ужин полагался без мяса, с салом), да еще и с кашей, то я, конечно, не мог иначе поступить, основываясь на том, что фельдфебель, как старший унтер-офицер в роте, должен, обязан показывать пример роте (должен и обязан, я сильно подчеркнул). И если это довести до сведения командира полка, то он галуны спорет с фельдфебеля, - добавил я, - кончая свою защитительную речь.
- Да, это, конечно, дурно с его стороны, и я надеюсь, что подобного пассажа более не произойдет, - сказал батальонный командир, обращаясь к ротному командиру, который конечно мог только промолчать на это. - А ты, беспардонный, не больно увлекайся, сдерживай свои порывы, будь поосторожней, нехорошо. Ну, примиритесь, - добавил он, взяв мою руку и вложив ее в руку ротного командира.
- Ей Богу у меня даже мысли не было, чтобы сделать вам какую-либо неприятность, - говорил я, потрясая руку ротного командира и, повернувшись налево кругом, я отправился в свой батальон.
- Что, влетело?- спросил меня Переверзенко.
- Ну, я не из таких, чтобы мне когда-нибудь и от кого-нибудь влетало. А вот ротного так покоробило, - когда я сказал, - что "если всё как было довести до сведения командира полка, то он с фельдфебеля галуны спорет", - отвечал я.
- Ты так и сказал?
- Так и сказал, как чувствовал; что ж тут такого?
- Ну и отчаянный же ты, Костька, - заключил Переверзенко.