Так всё странно сошлось, что «Словарь» начал писаться, как только мы приняли окончательное решение о продаже дома, но, покуда «Словарь» не вышел отдельной доработанной книгой, вместе со всеми примыкающими к нему материалами, картами, фотографиями и прочим — дом мистическим образом всё продавался, продавался, но не мог нас покинуть…
А однажды я рассказывала дочке про нашу русскую печь — вот, нагулявшись по ненастной погоде, ты забираешься на печку, тепло, сухо, лампочку туда протянуть, бутербродов прихватить, чтобы веселее читалось, и новая книга только что из библиотеки… и лишь сейчас ясно поняла, что ведь печь тоже разрушат… Сердце дома…
И моё сердце тоже словно зацепили и повернули против часовой стрелки…
Итак, история этого дома и моей Деревни ведёт исток от затопления города Мологи и окрестных земель, на которых в деревне Сенца Мологского уезда стоял и дом прадеда с прабабкой. 14 апреля 2021 года исполнилось 80 лет с того дня, как чаша Рыбинского водохранилища начала заполняться. 1941-й. Людей стали переселять и выселять с 1938-го. Вот в 38-м переселилась и семья моих прадеда и прабабки, Николая Васильевича и Евдокии Гавриловны Тороповых, с тремя детьми. На выбор — близлежащие деревни, не уходящие под воду, или Рыбинск. Они выбрали Рыбинск. Точнее, Рыбинский район.
Семейная память затянула ту давнюю рану как живая плоть. А рана наверняка была, даже при благополучном раскладе и исходе. У наших был благополучный: дом признан годным к перевозу, сплаву, и были мужские руки, да и дочери уже подросли… Переселились, стали ладиться здесь. Неустройства хлебнули по полной программе, и, несмотря на это, ещё и чужие дети жили в семье временами. Но чужих детей не бывает… Дом долго стоял недостроенным, несмотря на золотые руки дедушки Коли. Я не знаю, там или уже здесь попал в больницу на операцию (удалили часть желудка) прадед, но из-за болезни его не призвали в 1941-м. Первое горе — весть о сыне Ванюшке: пропал без вести под Брестом в начале войны. А дальше семейное гнездо продолжало рассыпаться — уехала в город работать и учиться моя юная бабушка Валя. Поступила было в дошкольное училище и её младшая сестра Тася. Война. Девчонок послали на лесоповал — на заготовку дров. Дрова были нужны для железной дороги, поскольку не хватало угля, а паровозам нужно топливо. Глубоко в лесах нашего сельсовета был лагерь под названием «Борзовские бараки». Заключённые валили лес, девочки обрубали сучья. Жили там же. Однажды зимой Тася и её подружка Нина пошли в свои деревни — кормили их очень плохо, изголодались. Шли ночью, через лес, полный волков. Тася стёрла ногу в кровь, идти дальше не смогла, а Нина побежала в деревню за помощью. Не знаю, как не съели Тасю волки, и тем более не представляю, как она там стояла, одна в ночном лесу, слушая вой... Однако успели люди, пришли, помогли. Девчонки выспались, наелись, а днём снова пошли в Борзовские бараки: больше 10 км. Работа!..
Всё это кончилось тем, что Тася упала спиной на пень, сильно ушиблась. Костный туберкулёз, гипсовая кровать, операции, неподвижность. И лишь после Победы жизнь медленно начала налаживаться. Тётю Тасю отпустили домой, пока она лежала — обвязала всю избу, а с кровати, придвинутой к окошку, смотрела за всей окрестной ребятнёй, и за племянницей в первую очередь. Племянницей была Нина, моя мама, которую привезли расти в деревню…
Доныне меня мучает вина за то, что я не смогла передать своей дочери эстафету счастливого деревенского детства. Моя мама (дошкольное детство и потом каждое лето), мы с сестрой (все лета) провели в Галзакове, а дочку я туда возила до семи лет. Больше не смогла — вышла из строя; постепенно выходил из строя и дом, хотя он держался лучше меня… Но огород и участок зарастал, забор падал, изба ветшала и отсыревала, всё отбивалось от наших несильных рук… Нести тяжело, бросить — жалко. Поэтому мама долго цеплялась не за дом — за идею дома, но, при отсутствии мужской помощи (возраст), сил и средств на приведение хозяйства в Божий вид, сдалась и она. И вот — странное, обморочное состояние пустоты и земли, выбитой из-под ног… Умом — да, я прекрасно понимаю умом, что ничего прежнего там уже нет и быть не может, и дело не просто в отлетевшем, как бабочка, детстве и ушедших в иной мир бабушках, стариках, соседях, укладе… Но непоправимо изменился пейзаж: подлесок на месте усадьбы, коттедж с глухим забором, перегородившим тропинку в лес, заболоченная, заросшая дорога через поля на Волгу, по которой уже не пройти… Авторемонтная мастерская внизу нашей горки — не в самой деревне, но слишком близко. И другое, многое другое…
И тогда внутренний образ моей Деревни окончательно перестал совпадать с образом внешним.
Деревня, стоящая на горке около дороги!.. Конечно, в новые времена тотального автомобилизма она обречена на процветание, зачёркнуто, цивилизованность. На освоенность вдоль и поперёк, на строительство коттеджей, домов и домиков, выкраивание всё новых и новых земельных участков из скудной, по совести говоря, почвы-суглинка. Но ведь строятся не ради земли — только ради места. А место удобное. По глинистым дорогам, если лето дождливое, проехать не так-то легко — дороги размокают в вязкую глиняную кашу. Поэтому даже в соседнем Капустине есть заброшенные дома. Но в соседнем же Протасове их нет: туда ведёт наезженная ветка от шоссе, так сложилось.
Нетронутость наше Галзаково утратило, конечно, уже и в моём детстве. Однако во времена, когда своя машина была, вот именно, роскошью, всё сохранялось в более или менее «деревенском» виде. А обвал начался примерно в нулевые, в первые годы XXI века, когда народ, оправившийся от лихих девяностых, начал зарабатывать, копить, вкладывать — и, понятно, брать кредиты. Впрочем, это уже совсем не наша история. Но именно тогда количество перешло в качество. Заборы да машины: машины — в каждом доме, иногда и несколько; заборы — высокие, глухие, тоскливые…
Кстати, мы одни все эти годы благополучно прожили без калитки, с открытым заулком.
Ольга Коробкова (с)