Прочитав эссе Иосифа Бродского о посещении Стамбула в 1985 году, я осознал одну простую истину — в эмоционально подавленном состоянии человеку очень трудно наслаждаться путешествиями.
Во время посещения Стамбула, мне почему-то кажется, что душой писатель находился в другом месте. Возможно Иосиф Бродский всё ещё пребывал в глубоком стрессе и раздавленных чувствах из-за недавней смерти своих родителей: сначала матери в 1983 году, а затем отца в 1984 году. Ведь советские власти так и не пустили его в свою родную страну попрощаться с родителями. Вот что писал Бродский сразу после посещения Стамбула, когда оказался в Афинах.
«Сорок пять лет назад моя мать дала мне жизнь. Она умерла в позапрошлом году. В прошлом году — умер отец. Их единственный ребенок, я, идет по улицам вечерних Афин, которых они никогда не видели и не увидят. Плод их любви, их нищеты, их рабства, в котором они и умерли, их сын свободен. И потому что они не встречаются ему в толпе, он догадывается, что он неправ, что это — не вечность»
Тут и далее цитаты из эссе И. Бродского «Путешествие в Стамбул»
А может быть глубокое погружение в кровавую историю этих мест вызывало у писателя неприятие этого удивительного города?
На планете очень много мест, которые не открываются всем подряд. Стамбул не открылся Иосифу Бродскому и это нормально, так бывает.
Дабы сразу оправдаться за негативное описание, в первом же абзаце своего эссе, Иосиф Бродский заявляет читателям:
«Принимая во внимание, что всякое наблюдение страдает от личных качеств наблюдателя, то есть что оно зачастую отражает скорее его психическое состояние, нежели состояние созерцаемой им реальности, ко всему нижеследующему следует, я полагаю, отнестись с долей сарказма — если не с полным недоверием»
Ну как можно критиковать автора за его высказывания, после такого вступления? Поэтому и оставалось только наблюдать за письменной формой брюзжания «жертвы географии», как называл себя Иосиф Бродский. А уж талантливые писатели и брюзжать могут невероятно талантливо!
Стамбул был для писателя, словно вирус, который он успешно изолировал, прибыв в город по воздуху.
«Я прибыл в этот город и покинул его по воздуху, изолировав его, таким образом, в своем сознании, как некий вирус под микроскопом. Учитывая эпидемический характер, присущий всякой культуре, сравнение это не кажется мне безответственным...
я ощущаю себя разносчиком определенной заразы... Меня действительно немного лихорадит от увиденного; отсюда — некоторая сбивчивость всего нижеследующего»
А может быть именно писатель оказался тем самым вирусом, изолированным и отвергнутым городом?
Как вы думаете, после такого вступления, можно ожидать описание восхищения или восторга от потраченного на путешествие времени? Конечно же нет! С первых абзацев выстраивается достаточно мрачный и нелицеприятный тон повествования. Человек, который хоть раз посещал Стамбул, и который прочитает такие слова, сразу же озадачится вопросом: «Неужели тебе совсем ничего не понравилось: ни Босфор, ни мечети, ни базар, ни дворцы, ни Золотой Рог, ни турецкий кофе?» На страницах своей рукописи Иосиф Бродский четко ответил на все эти «ни» отрицательным «нет».
«Бред и ужас Востока. Пыльная катастрофа Азии. Зелень только на знамени Пророка. Здесь ничего не растет, опричь усов. Черноглазая, зарастающая к вечеру трехдневной щетиной часть света. Заливаемые мочой угли костра. Этот запах! С примесью скверного табака и потного мыла. И исподнего, намотанного вокруг ихних чресел что твоя чалма...
И этот повсеместно даже в городе летящий в морду песок, выкалывающий мир из глаз — и на том спасибо. Повсеместный бетон, консистенции кизяка и цвета разрытой могилы»
Я конечно посещал Стамбул гораздо позже писателя, спустя почти 40 лет, но я очень сомневаюсь, что в 80х Стамбул был настолько отвратительным. Всё зависит от психологического состояния и настроения путника.
«Как везде на Востоке, здесь масса чистильщиков обуви, всех возрастов, с ихними восхитительными, медью обитыми ящичками, с набором гуталина всех мастей в круглых медных же контейнерах величиной с «маленькую», накрытых куполообразной крышкой.
Избыточность этой профессии объясняется именно грязью, пылью, после пяти минут ходьбы покрывающей ваш только что отражавший весь мир штиблет серой непроницаемой пудрой. Как все чистильщики сапог, эти люди -большие философы. А лучше сказать — все философы суть чистильщики больших сапог. Поэтому не так уж важно, знаете ли вы турецкий»
Иногда во время своих путешествий я погружаюсь в представления о том, как хорошо было бы увидеть это место 40-60 летней давности. Иногда я мысленно перемещаюсь на сотни и даже тысячи лет назад, чтобы попытаться погрузиться в атмосферу древности. Возможно стоит прекратить этим заниматься и ценить именно тот момент времени, в котором ты находишься «здесь и сейчас». Как знать, окажись ты тут пятьюдесятью годами ранее, не захотелось бы плеваться и сбежать из этого места, как Бродскому?
Во время своих двух посещений города Стамбул я не испытывал тех трудностей, которые описывает Иосиф Бродский. Уже нет этих пыльных дорог и ручьев грязи. Нет вони и мусора, о которых писал Бродский. Нет даже этого множества чистильщиков ботинок, а те немногие из них, которые ещё остались, действуют совершенно другими способами для заработка денег — разводят доверчивых туристов(трюк с упавшей из чемоданчика щеткой).
Я наслаждался каждым днем пребывания в Стамбуле. Чего нельзя сказать о Бродском.
«Человеку с одышкой тут делать нечего, разве что нанять на весь день такси. Для попадающих в Стамбул с Запада город этот чрезвычайно дешев, В переводе на доллары-марки-франки и т. п. некоторые вещи не стоят ничего. Точнее: оказываются по ту сторону стоимости. Те же самые ботинки или, например, чай. Странное это ощущение — наблюдать деятельность, не имеющую денежного выражения: никак не оцениваемую. Похоже на некий тот свет, пре-мир, и, вероятно, именно эта потусторонность и составляет знаменитое «очарование» Востока для северного скряги»
В наши дни в Стамбуле достаточно развит общественный транспорт. Мы не испытывали никаких трудностей с перемещением по городу и не использовали такси, так как практически во все популярные места можно добраться либо на автобусе, либо на метро, либо на пароме. Чего только стоит возможность позавтракать в Азии, где-нибудь на Ускюдар или Кадыкёй, а затем, на пароме перебраться через Босфор и оказаться уже в Европе.
Когда мы первый раз попали в Стамбул, цены в городе нам действительно показались очень низкими. Стоимость чая как и стоимость любого проезда выходила в сущие копейки. Но затем в Турции начался какой-то бесовский танец с экономикой. Уже сегодня стоимость посещения различных музеев и достопримечательностей достигла европейских уровней, а цены на посещение некоторых самых популярных стамбульских достопримечательностей даже превышают стоимость билетов в Лувр или в римский Колизей. Сегодня северному скряге будет не очень уютно в Стамбуле.
Как Бродский описывал стамбульские мечети.
«Эти гигантские, насевшие на землю, не в силах от нее оторваться застывшие каменные жабы! Только минареты, более всего напоминающие — пророчески, боюсь, — установки класса земля-воздух, и указывают направление, в котором собиралась двинуться душа. Их плоские, подобные крышкам кастрюль или чугунных латок, купола, понятия не имеющие, что им делать с небом: скорей предохраняющие содержимое, нежели поощряющие воздеть очи горе. Этот комплекс шатра! придавленности к земле!»
В противовес стамбульским мечетям Бродский упоминал мечети Средней Азии. Мечети Самарканда, Бухары, Хивы, по словам Бродского — шедевры масштаба и колорита.
«Их глазурь, их изумруд и кобальт запечатлеваются на вашей сетчатке в немалой степени благодаря контрасту с желто-бурым колоритом окружающего их ландшафта. Контраст этот, эта память о цветовой (по крайней мере) альтернативе реальному миру, и был, возможно, поводом к их появлению. В них действительно ощущается идеосинкретичность, самоувлеченность, желание за(со)вершить самих себя. Как лампы в темноте. Лучше: как кораллы — в пустыне»
Бродский о мечетях Средней Азии
После такого красивого описания захотелось лично посетить Узбекистан, чтобы своими глазами оценить это великолепие. Но вот к стамбульским мечетям Бродский остался неумалим.
«На фоне заката, на гребне холма, их силуэты производят сильное впечатление; рука тянется к фотоаппарату, как у шпиона при виде военного объекта. В них и в самом деле есть нечто угрожающе-потустороннее, инопланетное, абсолютно герметическое, панциреобразное»
Лично у меня не было чувств, как у шпиона, тянущего руку к своему фотоаппарату, когда я делал эти снимки. Мне кажется, если бы Бродский не был зациклен на своих негативных мыслях, он бы увидел, что в Стамбуле много разных мечетей и по-своему они прекрасны.
Разговоры о чае
Насколько бы сильно вы не были бы несогласны со своим собеседником, всегда найдутся точки для соприкосновения. По-другому не бывает! И раз уж я вызвал Бродского в свои невольные собеседники, отмечу, что в отношении турецкого чая я чрезвычайно согласен с писателем.
Остановимся на слове «чай», означающем именно чай, откуда бы оно и он ни пришли. Чай в Турции замечательный, лучше, чем кофе, и, как почистить ботинки, ничего не стоит в переводе на любые известные нам деньги. Он крепок, цвета прозрачного кирпича, но не будоражит, ибо подается в этом бардаке — стакане емкостью грамм в пятьдесят, не больше. Он — лучшее из всего попавшегося мне в Стамбуле, этой помеси Астрахани и Сталинабада.
Немного перемещусь из Стамбула на побережье Эгейского моря. Мы с супругой направлялись из Мармариса в древний город Эфес. По дороге мы увидели небольшое кафе с потрясающим видом на водохранилище и дамбу. Я сейчас уже и не вспомню, что это было за водохранилище(как же важно описывать свои впечатления сразу, не откладывая в долгий ящик), но мы не смогли проехать мимо и сделали остановку.
Самый лучший вид открывался именно из кафе(хитрый хозяин знал точно, где нужно размещать столики). Долго задерживаться не хотелось, но и уходить без заказа было неприлично, а потому мы решили заказать что-нибудь выпить. Чай я люблю больше чем кофе, хоть турецкий, хоть американский. Увидев в меню слово «чай»(на турецком — çay) я понял, что понятия не имею, как читается эта заковыристая буква ç. Недолго думая я использовал английский язык и попросил tea. Хозяин кафе смотрел на меня удивленно-вопросительным взглядом, не понимая, чего я от него хочу. Стоило бы просто ткнуть пальцем в название, но я зачем-то продолжал просить tea, пока наконец-то не попытался произнести на турецком это слово çay, читая его как «цай». Но оказалось, что турецкая буква ç читается как «чэ», а значит чай, он и в Турции — чай! Пришлось испытать чувство неловкости, за свое незнание, хотя для меня было удивительным и то, что хозяин этого кафе никогда не слышал слово tea. Мы были квиты.
Чай в Турции хорош. Его пьют все и много. Пьют не спеша, растягивая удовольствие, словно это какой-нибудь ритуал. А особенно приятно взять стаканчик чая во время перемещения на паромах по проливам Босфор и Золотой Рог. В отличии от Бродского, я посещал Стамбул в прохладное время года. Вечером босфорский бриз приносил с собой холод, а потому на борту парома было приятно согреться стаканчиком горячего турецкого чая. Но очень несправедливо, по отношению к Стамбулу, выделять только чай. Хотя возможно это один из способов уязвления.
«...улицы в этом городе кривы, грязны, мощены булыжником и завалены отбросами, в которых постоянно роются голодные местные кошки. Что город этот — все в нем — очень сильно отдает Астраханью и Самаркандом»
Бродский улетал из Стамбула с огромным чувством разочарования. Что уж говорить, если под конец своего эссе о Стамбуле он принялся описывать греческий храм Посейдона в Суньоне, который посетил сразу после своего путешествия в Стамбуле. Словно название его эссе «Путешествие в Стамбул» было лишь прикрытием для изливания накопленного негатива в душе, а греческий храм он припоминал, чтобы очередной раз уязвить Стамбул, не подаривший писателю приятных эмоций и воспоминаний. За своими словами «бред и ужас Востока» Бродский пытался что-то скрыть, желая оставить это на улицах Стамбула, хотя мне кажется он увез это сокрытое с собой обратно.
В своем эссе он глубоко погружался в историю Византии и эпоху османских войн. Размышлял о религии. Рассуждал о том, какой-же крест воздвигал Константин. Он философствовал об исторической ценности Стамбула, о его значении в мировом масштабе. Но он не приложил и толику усилий, чтобы увидеть ценность в людях; в огнях мечетей, отражающихся в золотых водах пролива Босфор и залива Золотой Рог; в бризе, несущем с собой запах сероводорода; в этих искривленных стамбульских улочках, помнящих так много исторических событий; в этих покосившихся домиках. Бродский не скрывал, что у него не было искреннего желания посещать Стамбул:
Мое желание попасть в Стамбул никогда не было желанием подлинным.
Стамбул ответил писателю тем же.
Поделитесь своими мыслями о прочитанном. Обсудим в комментариях.