После освобождения Москвы вопрос об организации власти был решен на Земском Соборе, в феврале 1613 г., на котором был выбран царем молодей Михаил Романов. При выборах решающую роль сыграли донские казаки атамана Межакова.
Казалось бы, наиболее вероятным кандидатом на московский престол был руководитель ополчения кн. Пожарский. Но дворянские отряды разошлись по домам еще в декабре 1612г., оставив его без поддержки, а у донских казаков, оставшихся единственной реальной силой, он не пользовался большой популярностью. Бояре разделяли свои голоса среди многочисленных представителей из своей среды: между Голицыными, Милославскими и т. д. и даже польским королевичем Владиславом, но большинство из этих кандидатов были более или менее связаны с поляками, или сыграли неблаговидные роли во время Смуты. Первый Собор в декабре 1912 г. не смог прийти к соглашению и разъехался. В начале февраля 1613 г. съехался 2-ой Собор, но по-прежнему не было единомыслия — выборщики ссорились, занимались интригами. Боярский сын Иван Философ в конце 1612 г. свидетельствовал:
«...Бояре и лучшие русские люди хотят на царство Владислава (т. е. польского королевича), но прямо говорить не смеют, боятся казаков. А казаки де говорят, чтобы выбрать кого из русских людей и примеривают Филаретова сына (т. е. Михаила Романова) или Воровского Калужского (малолетнего сына Марины Мнишек). И во всем де казаки боярам и дворянам сильно делают, что хотят...»
Но при обсуждении всех этих кандидатов, включая и Михаила Романова, Собор не мог прийти к соглашению. Казаки не поддерживали ни боярских кандидатов, ни кн. Пожарского, ни кн. Трубецкого, который по свидетельству современников для этой роли не годился, и, оставив кандидатуру сына Лжедимитрия («воренка»), остановили свой выбор на 16-тилетнем Михаиле Романове, отца которого патриарха Филарета знали еще по Тушинскому лагерю. Бояре на это не соглашались. Время проходило в бесполезных спорах. На одном из заседаний Собора какой-то дворянин из г. Галича снова предложил выбрать в цари Михаила Романова. Это предложение снова вызвало большие злобные продолжительные споры. Но вышел донской атаман Межаков и, подойдя к столу, за которым сидел кн. Пожарский, положил свою записку. «Какое это писание ты подал, атаман? — спросил Пожарский. «О природном царе Михаиле Федоровиче» — ответил Межаков и положил на писание сверху свою саблю. Намек был ясен. «Продчтеше писание Атаманское и быть у всех согласен и единомыслен совет...» повествует летопись.
Голос Межакова имел решающее значение — казачьи сабли имели больше веса, чем голоса и предложения московской знати. Его отряд в 4.500 казаков был единственной реальной силой в Москве после роспуска ополчения.
Проф. Платонов («Смутное Время») пишет:
В русской письменности сохранились некоторые намеки на то, что Собор не сам пришел к мысли об избрании Михаила, а был приведен к ней посторонним давлением, вмешательством со стороны. Есть, например рассказ о том, что права Михаила на трон объяснил Собору пришедший на его заседание какой-то «славного Дона атаман», есть и другой рассказ, что к Троицкому монаху Авраамию Палицыну на монастырское подворье в Москве приходили вместе с дворянами и казаки с просьбой доложить Собору их мысль об избрании Михаила. Эти не вполне определенные сообщения содержат в себе намеки, достаточно деликатные, на казачье влияние в Москве, на то, что первая мысль о Михаиле принадлежала именно казакам.
Не намеки, а прямые утверждения, и притом неделикатные, о том же самом исходили от поляков. В официальных объяснениях польских дипломатов в первое время по выборе Михаила москвичам приходилось выслушивать «непригожие речи». Лев Сапега прямо высказал Филарету, что «посадили сына его на московское государство государем одни казаки донские». И Гонсевский говорил кн. Воротынскому, что «Михаила выбрали одни казаки». В острых перекорах между послами слышались и такие слова, что «Романов — казачий царь».
«Как и поляки, шведы высказывали тоже убеждение, что в Москве при избрании Михаила все делалось под казачьим засилием».
Слова Платонова точно указывают ту роль, которую сыграли казаки Межакова.
То же подтверждает и проф. Ключевский.
В итоге, подлинное донское казачество Смуты не начинало и ею не руководило, вопреки широко распространенному мнению об этом. Ее начала московская знать и вела ее в личных целях.
Поддерживая самозванцев, вольное казачество боролось против московских общественных порядков, против «лихих бояр», против правителей, неугодных русскому народу, но не против Московского государства в целом, как против иностранной державы. Своими победами все эти претенденты на московский престол были обязаны в большой степени казакам.
Когда же вмешательство Польши приобрело характер интервенции завоевательного характера, а московская знать стала приглашать на московский престол иностранных королевичей — донское казачество оказалось в русском национальном лагере. Временами, оно оставалось единственной национальной силой, продолжавшей борьбу против иноземцев (как например, после развала 1-го ополчения).
Наконец казачество дало под Москвой победу Пожарскому. «Казацкие атаманы, а не московские воеводы отбили от Волоколамска короля Сигизмунда, направлявшегося к Москве, чтобы возвратить ее в польские руки, и заставили его вернуться домой — пишет проф. Ключевский. — Дворянское ополчение здесь еще раз показало в Смуту свою малопригодность к делу, которое было его основным ремеслом и государственной обязанностью».
Оно же, казачество, способствовало восстановлению порядка, проведя выборы Михаила Романова на московский престол.
Официальная русская история упоминает от этих фактах как то вскользь, отводя главную роль земским силам. Однако действительность показала, что без участия донских казаков Смута, вероятно, затянулась бы еще на многие годы, ибо одному ополчению, без помощи казаков, было бы трудно справиться с поляками, да и в нем самом было немало ссор, раздоров и интриг.
Московские политики того времени хорошо разбирались в разнице между настоящим донским и вновь образовавшимся «воровским» казачеством, образовавшемся во время Смуты и бывшем казаками только по названию.
После избрания Михаила на царство. Земский собор не разъехался, а приступил к решению многочисленных дел, накопившихся во время Смуты. Среди них были жалобы донских казаков на то, что «казаками» называют всяких «воров» и разбойников (слово «вор» в то время означало нарушителей распоряжений властей, а «тать» означало грабителя или вора в теперешнем смысле слова) и этим порочат казачье имя. Собор, разобрав эту жалобу в сентябре 1513 г., постановил: «...казаками тех «воров» не называть, чтобы прямым атаманам, которые государю служат, тех воров казачьим именем бесчестия не наносить...»
Одна из грамот царя Михаила Федоровича на Дон, в 1514 г., показательна, как оценка им роли донских казаков. Царь называет их «... Великие Российские державы и Московские области сберегатели...»
Его политика в отношении донского казачества сильно отличается от политики Бориса Годунова. Последний стремился к изоляции казаков от внутренних областей Московского государства, опасаясь поддержки казачеством народного неудовольствия. Стремился он и вообще совершенно подчинить себе Донское Войско в целом.
Совсем иной была политика нового правительства, учитывавшего роль донского казачества в освобождении Москвы от поляков, в прекращении Смуты и избрании на царство Михаила. Одна из первых царских грамот после Смутного Времени давала донским казакам право свободного проезда в украйные города и право беспошлинной торговли, отнятые Годуновым.
Роль и значение донского казачества во время Смуты не исчерпывается борьбой с поляками, поддержкой кн. Пожарского и избранием Михаила Романова. Донское Войско, как государство, участия в Смуте не принимало (участие отрядов атаманов Межакова, Чертинского, Козлова, Епифанца, Корелы и др. было их частным делом). Большое количество казаков оставалось на Дону и продолжало свою борьбу против Азова, татар и турок и этим прикрывало с юга ослабевшее Московское государство.
Одним из главных источников сведений о том, что происходило на Дону, были отписки (донесения) московских послов проезжавших Доном в Крым или Турцию. Но очень скоро с началом Смуты сношения Москвы с югом были прерваны, и поэтому трудно восстановить полную картину того, что там происходило.
Однако известно, что еще в 1603 г. крымский хан жаловался московскому послу Барятинскому на погром, учиненный казаками около Керчи.
«Донские казаки — пишет также Броневский — вместе с волжскими ногаями ... Казыев Улус, кочевавший близь Азова, так разорили, что многие из них от нищеты продавали детей своих в Астрахани...»
Известно также, что сам азовский паша Мустафа был во время смуты в плену у казаков. (Он был освобожден в 1617 г., вновь получил назначение в Азов, но позже был убит казаками в морском бою). При каких обстоятельствах он был пленен казаками — неизвестно, но самый факт «сидения» азовского паши на «откупе», показывает, что борьба с Азовом не прекращалась, несмотря на участие части казачьих сил в Смуте. С другой стороны, его нахождение в плену, если не совсем прекращало активность турок и азовцев, то во всяком случае сковывало их свободу действий. Донское Войско по-прежнему прикрывало Московское царство с юга.
Б. Богаевский, Париж, 1964 (сохранен стиль автора, сделана небольшая редакторская правка)
======================
Электронный научно-практический журнал "Бюллетень инновационных технологий" (ISSN 2520–2839) является сетевым средством массовой информации и публикует статьи по актуальным проблемам гуманитарных и естественных наук
======================