Почта, слава Богу, работала исправно. Похоронки доставляла, как положено. Матушка побелела вся, поседела, состарилась. В церкву зачастила, Капу за собой потянула. А что Капа? Не комсомолка ведь. А сходишь в церковку, свечки поставишь, все полегче. Молиться научилась. Все Бога просила:
- Господи, сделай так, чтобы Аннушка живой осталась! Господи, сделай так, чтобы эта проклятая война закончилась!
А мама плакала от стыда и горя. Призналась однажды, что Бога славит, за то, что война, за то, что горе всеобщее, всенародное, да такое, что храмы очистили от мусора и барахла, открыли и молиться разрешили.
- Народ мрет, в Ленинграде от голода маленькие детки, как Светочка наша, погибают. Горе такое кругом, а я Богу спасибо говорю, что прозрели люди, что осознали грехи свои. А грехи страшные, страшные. А дела темные, темные, бесовские. И я – темная, от родной матери дочку отняла, на смерть отпустила.
А Капа Светочку к себе прижимает.
- Не надо, мамонька, не надо. Я уже загадала: если вернется Анечка наша живой, то повинюсь и отдам ей Светоньку.
Эшелон блокадников в глубокий тыл доставлял. Часто на станции останавливался – умерших снимали. Ко всему люди привыкали, и к мертвецам – тоже. Но к виду ЭТИХ мертвецов привыкнуть было невозможно. Это же что делалось: от человека только косточки оставались, тоненькой кожей обтянутые. И детишки на детей не походили: старенькие старички, в лютых мучениях умиравшие. Капа однажды увидала мертвых детишек, взвыла страшным голосом. Домой неслась, как бешеная.
Мама как раз Светоньку кашей кормила. Удалось крупы перловой раздобыть и масла постного бутылку. Вот мама и сварила кастрюльку. Обычно картошкой и капустой перебивались. Сальце в подполе хранилось, огурчики, грибочки. Только Светочка поносить начала, тяжко ей было. А тут повезло с крупой-то.
Капа Свету на руки схватила, к себе прижала, всю макушку крошечки родной слезами измочила.
- Корми ее, мама, корми лучше! – твердила, - не жалей, мама! Я умру, а из-под земли для нее все, что угодно, достану. Только бы не видеть ничего этого! Только не видеть бы ничего этого!
Было тяжело, хоть и получали женщины деньги по Аннушкиному аттестату, и карточка рабочая у Капы была, но цены на рынке выросли до конских размеров. Три фунта муки стоили целой довоенной зарплаты. А уж о масле и яйцах говорить нечего было. Мать сокрушалась и ругала себя последними словами: перед войной она свела со двора старую корову Басулю и больше скотины не заводила: зачем? Дочери взрослые, сами о себе заботятся. Оставались куры и поросенок. Но, как назло, в предвоенном ноябре взбрело хозяйке в голову вместе со свиньей извести на мясо и кур. Дело нехитрое – к весне купит несушек и поросенка. Да не успела по дурости.
А теперь за бешеные деньги придется покупать пяток яиц и плошку сливочного масла, чтобы у Светочки не было рахита. И с мясом тоже беда – поначалу казалось, что его хватит до второго пришествия, если экономить. Но они не экономили. Дуры-бабы, что и говорить. Нет доброго хозяина, чтобы образумил. Нет, нет. Лежит он в сырой земле, и нет ему никакого дела, как жена его мается, как дочери тянут тяжелую ношу, как внученька с хлеба на воду перебивается.
А ведь не любила. Ни одного дня не любила Мария супруга, уважала только. Аннушкины муки о нелюбви к Коле ей были неведомы: не до любви, когда о семье и хозяйстве надо думать. Главное между супругами – уважение. А вот как вышло – не простила дочь мать. И простит ли, неведомо. Да и Бог с ним, лишь бы жива и здорова была. О том и молилась Мария денно и нощно!
***
Аннушку демобилизировали в сорок четвертом году. Контузия. С виду человек целехонек, как огурчик. Лицо у Анны исхудавшее, губы сухие, в тоненькую черточку сжатые, коса обрезана. Но глаза синие с лица не сотрешь. Руки, ноги на месте. И не поверишь, что глубокий инвалид.
И верить не хотелось, да пришлось. Наобнимавшись с сестрой и матерью, Анна протянула руки к маленькой девочке, с любопытством глядевшей на странную тетю в военной форме.
- Здравствуй, дочечка! Пойди ко мне, лапушка моя!
Света испугалась. Она не поняла, почему вдруг, кроме мамы Капы, у нее вдруг появилась еще одна мама, от которой неприятно пахло, как пахло от дедушки Корнея, соседа, смолившего махорку целый день. Девочка отпрянула в страхе, закричала отчаянно:
- Ты не моя мама!
И с ревом убежала из избы.
Рот у Аннушки повело в сторону, левая щека задергалась, словно Аннушку ударило электрическим током. По невидимой цепи, задергались и руки, начиная с мизинцев, и вот она упала, извиваясь в страшных корчах.
- Ложку, Капа! – закричала Мария, - ложку, быстро, она задавится сейчас!
Потом, когда все закончилось, Аннушка долго-долго, крепко спала. Красивое лицо ее разгладилось, было спокойным и мирным. Но женщины поняли – это мираж. Иллюзия. Аннушку изувечили, изуродовали на проклятой войне. Изувечили иезуитски, жестоко, беспощадно.
Так и осталась Светочка с Капой. Всю жизнь Света называла Аннушку тетей. Особо к ней не льнула, старалась держаться в стороне.
- Ты чего, Светонька? Что ты так с тетей Аней? Чего ты ее боишься? – спрашивала Капа.
- Она меня хотела украсть! – отвечала Света.
- Да с чего ты взяла, дурочка?
- Она же меня дочкой называла! И руки тянула ко мне! Она – Баба-Яга, мама! – Света бледнела прямо на глазах.
«Чего доброго, заикаться начнет» - думала Капа и оставляла девочку в покое.
Аннушка в комнате покойного Коли жила недолго. В пятьдесят втором году она уехала в Казахстан. Тошно было ей в родном городе. Пять лет – ни слуху, ни духу. Вернулась. Не одна! С мужем и ребенком! Супруга Ваню, красивого, бровастого и белозубого Аннушка встретила в Казахских степях. Иван там шофером работал. У Вани с Анной разница в возрасте – десять лет! А все равно, полюбили друг друга, расписались, Ленку родили. В Аннушкину комнату и заехали. Капа ее сохранила, впустив туда вдовушку-поселенку. Пришлось той съехать - хозяева вернулись.
И пошла у всех нормальная жизнь. Как положено, как надо. Работали, страну восстанавливали, строились. Аннушка устроилась в седьмой магазин кассиром. Ваня в автотранспортном цехе трудился. Ленка в школу ходила. У Анны припадки почти пропали. Разве не чудо? А ведь медкомиссию не обманешь. Просто так к деньгам не допустят. Капа радовалась за сестру, воспитывала Светоньку. Учила ее. А в шестидесятом году замуж выдала за Митю. Светочка была в парчовом платьице с открытыми коленками. Говорила, что модно. Капа с ней не спорила. Характер у Светы бойкий. Учительница! Хоть и с голыми коленками.
У Аннушки к тому времени уже Ирка родилась. Заботы, хлопоты. Сорок два года, шутка ли! Одновременно с дочерью забеременеть! Хорошо, что никто об этом не знал, стыдоба! Света вежливо здоровалась с «тетей» на улице, но близко к себе не подпускала, так и не избавившись от неприязни к Аннушке.
- Как так можно, мама! Что за женщина! – возмущалась Светлана, - дядя Ваня на десять лет ее моложе! Родила на старости лет! Это же антиморально!
Капа только вздыхала. Откуда Свете знать, что морально, что антиморально?
- Она полюбила, дочка! Почему ей нельзя полюбить? – робко возражала она.
- Ты ведь не полюбила! Ты – порядочная женщина, семью не позоришь! – отвечала дочка.
Учительница. Разве ее переспоришь? Бог с ней. Время все рассудит. Когда-нибудь потом.
***
Похоронили маму, дом ее продали. Разделили вырученные деньги поровну. Света и Митя купили журнальный столик, торшер и холодильник. А Аннушка вложила свою долю на свадьбу Леночки. Андрюша, жених, увез Лену в Ленинград. Устроилась Лена хорошо, слава Богу. Родила девочку (опять девочка). А потом и Иришка заневестилась. Как быстро жизнь летит!
В восемьдесят пятом году Аннушке вручили орден к юбилею победы. Накрыли стол во дворе (так было принято). Молодежь все больше по кафешкам собиралась, а у старой гвардии свои традиции. Выпили, конечно. Грех не выпить. В старом дворе больше вдовы обретались: вино пополам со слезами.
Капа тогда и попросила Аннушку речь сказать. О войне подробнее поведать.
- Для детей наших, Аннушка. Пусть знают.
За столом в тот день были и Светлана с Митей, уже взрослые люди, за сорок свой срок перевалившие, и Лена с Андреем, Ирка из училища приехала. Все заинтересованно на Аннушку смотрели. Интересно! Им что, они войну по фильмам художественным знали. Думали, что – романтика.
- Желаю вам, что бы вы никогда не знали войны! И рассказывать я про нее ничего не хочу. Нет там ни красоты, ни героизма. Ад на земле! Такой ад, что я помнить про нее не желаю! Давайте за победу выпьем! – Аннушка села и заплакала.
Вот такая короткая речь.
Света уже вечером, после праздника жестко сказала мужу, Капы не стесняясь:
- Не помнит она ничего. Знаю я, как она не помнит! Нечего помнить – хвостом в штабе крутила!
Вот тогда Капа и взвилась тигрицей. Никогда в жизни Светлану пальцем не трогала, а тут ударила ее наотмашь по щеке:
- Дрянь ты такая! Ты же советский человек! Как ты можешь! Ведь она – мать тебе! Мать!
Откуда в Светлане все это? Неужели упустила ее Капа?
- Она мне не мать! Мать бы никогда свою дочь не бросила! – Светлана Николаевна тоже вскочила, лицо ее пятнами пошло, - а ты, мама, поменьше в эти бредни верь. «Голос Америки» нужно хоть иногда слушать. Так ведь не поймешь! Всю жизнь на своих плечах всех тащила. И «эту», которую матерью моей зовешь!
Митя растерянно хлопал ресницами.
- Простите нас, Капитолина Егоровна, Светлана не в себе сегодня.
Капа ушла к себе, ничего не сказав. В папашу Светонька пошла. Помнила его Капа, любовь Аннушкину. Видела в президиуме как-то давно. Напыщенный старикашка. Войну в тылу пересидел, бронью прикрывшись. Всю жизнь по головам ходил, карьеру делая. И помер в кругу семьи (которую обманывал нещадно), и хоронили его с оркестром. Не с осины апельсины…
Несчастливая у Анны судьба. Первый обманул, второй погиб, а Ванька-змей, как Ирке восемнадцать стукнуло, к другой сбежал… За какие грехи?
***
- Ну, как живешь-то, Аннушка? Все хворашь? – Капа достала из авоськи сверток с ржаными шанежками. Анна их с детства любила.
Та взглянула на Капу как-то нехорошо. Прикрыла дверь кухни.
- Капка, тихо. Ты знаешь, что?
- Да что, Господи? Ты чего такая заполошная?
Аннушка быстро сунула в руки Капы бумажку.
- Умру я скоро! Мама третий раз уже приходила, готовиться приказала. Ты бы Свету попросила прийти, а? Может, придет Света, а?
Капа глаза таращит, на закрытую дверь поглядывает. Младший сынок Ирины, годовалый Сашка, молотился в дверь кулачками: ба-ба!
- Ты что удумала? Ты чего ересь несешь? Я старше, а до сих пор чирикаю. А ты?
Аннушка разглядывала узоры на юбке.
- У меня все уже приготовлено. В секретере, в левом ящике смертное. Платок на голову не надевайте. Я отродясь платков не нашивала.
Она, налюбовавшись узорами на ткани, вдруг принялась собирать материю в складочки. Пощиплет и снова разгладит.
- Как-то все нехорошо. Ира не по-людски живет. Угораздило ее за такого злодея замуж выйти. Где у меня глаза были? От Ваньки мне тоже крепко доставалось. В получку пьяный придет, и давай концерты устраивать. Девка насмотрелась, думает – так и надо. Бьет, значит любит. Хорошо, у Лены Андрюша спокойный. Ничего плохого про него не скажу. И Свете повезло. Никакого мужичья не видела в твоем доме, ни разу на улицу зимой не выгнаны. А у меня все через пень-колоду… Как помирать, ума не приложу. А мама велит собираться. Может, к перемене погоды? А? Капа?
- Конечно, к перемене погоды, дурочка! – ласково ответила Капа.
- А все равно, позови ты Светочку, Капа. Просто скажи, мол, Ирина чего-то зовет! А?
Капа уходила с тяжелым сердцем. Надо Светлану позвать, надо. А чтобы пошла она, надо все рассказать. Все – без утайки. До крошечки, до буковки. А потом – пусть, как знает!
Женщина поставила на плиту большой пятилитровый чайник. Закинула в кружку новомодный чайный пакетик. Экономно. Можно еще раз заварить. Светлана ругается, когда видит такое безобразие. «Ты что, нищая? Да я тебе сто коробок таких пакетиков принесу, только скажи!»
Хорохорится все. Богачку из себя разыгрывает. Будто не знает Капа, как у нее, да у Мити сейчас с деньгами дело обстоит. Зарплату по три месяца не дают. Раньше все советскую власть ругательно ругала, а теперь вспоминает с благодарностью. «Хорошо, - говорит, - жили. Глупые просто были. Думали – счастье в свободе» Мягче стала. Не такая резкая. Ой, надо все рассказать. Мало ли, и правда мама Анну к себе зовет.
Светлана обещала навестить Капу в субботу. Долго ждать. Несмотря на усталость, баба Капа начала одеваться. Через полчаса «двойка» подойдет. Как раз на «Южной» конечная остановка, прямо у Светиного дома. Иначе, Капе в такую даль не добраться.
Хоронили Аннушку ровно через две недели. Не знала Капа, что в тот памятный день виделась с сестрой в последний раз. На похороны собрались все зятья и дочери, старые подружки и Аннушкины коллеги. Иркин придурок не приехал. Но все вздохнули с облегчением – его никто не любил. Дурной. Не знали, сообщать о смерти бывшей жены супругу Ивану. Елена отправила телеграмму (она папу очень любила), Ирина была против (она папу ненавидела). Иван не приехал. Ну и хорошо. Нужен он больно, пусть молодуху свою обхаживает, жених!
Как опустили гроб в могилу, так Елена забилась, заколотилась вся. Ирина обнимала ее. Светлана дрожащей рукой подсыпала на крышку гроба землю. Все плакали. Вечером на поминках Иришка все говорила:
- Она такая хорошая в последние дни ходила. Светлая прямо. Я у нее спрашиваю: «Что такое, мама? Тебе полегчало?» А она улыбается. Света в гостях была, так мама вообще, как девочка скакала. Помнишь, Света? Не дашь соврать?
Света согласно кивала.
- Это часто с людьми перед смертью бывает, - утверждала тетя Фая, бывшая соседка Аннушки по коммуналке, - видимо, чуют. И землей от них пахнуть начинает. И болезни отпускают. А у меня, бабоньки, так сердце и дрогнуло. Когда Анна умерла? Десятого! Дак, десятого, ровнехонько час в час, у груши нашей, во дворе которая, сук такой большой, у окна Аннушкиного – тот самый, вдруг с таким треском рухнул. Вот вам крест, рухнул!
- Тетя Фая, ну что вы такое говорите! – возразила Елена.
- Правду говорю, Леночка, правду! – заспорила Фаина, - час в час рухнул!
- Так вы же не знаете, который час-то! – сказала Елена.
Женщины тихонько спорили, даже немного покричали. Потом угомонились и выпили за помин души Аннушки. Капа наблюдала за Светланой. Та сидела задумчивая и молчаливая. Жалеет, поди, о своих злых словах. Что же поделать, такая уж жизнь. Капе тоже было тяжело признаваться в том, что она сама, лично, дите от Аннушки отняла. Вот теперь и Свете тяжко. Ничего, Бог простит. И Аннушку простит, и Свету простит, и ее, Капу, грешную, тоже. На то он и стоит над землей, чтобы всех прощать за грехи вольные и невольные…
Войны бы только не допускал…
Автор рассказа: Анна Лебедева