Еще не погасло «дневное светило», а вдоль подуставшей от дневной суеты окраинной улочки, через два-три столба робко заморгали не до конца размолоченные шкодливыми пацанами подслеповатые фонари.
К самой, покосившейся калитке Ивашкиных, печально скрипнув голыми колодками, подкатило раздрызганное канареечное такси, едва не сровняв с землей дребезжащим бампером сгнивший пенек вместе с муравейником, и несколько раз мерзко крякнуло охрипшим сигналом.
Калитка по щенячьи взвизгнула, и на улицу вплыла монументальная женщина, из породы хватающих за уздцы взбесившихся коней, и вламывающихся в чужие, горящие избы. Окинула соколиным взором окрестности, и поступью медного всадника направилась к машине.
Дверца машины открылась и из авто, неуверенно ступая руками на землю, «вышел» Ромка. Досадливо хрюкнул и просипел: – Ма! За мотор отслюнявь! Чо, ослепла? Сынуля явился! Принимай! И полагая, что водитель расположился на заднем сиденье, повернув в его сторону голову, добавил: - Командир, не пыли. Щас маманя бабло найдет, и поквитается.
На ритуальной лавочке, отполированной до зеркального состояния, задами словоохотливых соседок семейства Ивашкиных, проводилась регулярная, ежевечерняя политинформация.
Измотанные за длинный день долгим молчанием, слабые на язык «кумушки», взахлеб комментировали сначала битые в состязании на лучшего уличного снайпера, несчастные фонари, которые по чьей-то глупости зажигались днем, и рачительно, в целях экономии дорогущей электроэнергии, были нещадно биты на ночь. Затем, прения сторон плавно переходили на телесериал, который шел на голубых экранах, потом переполз на цветные, и уйдет в небытие вместе с телевидением. И «на закуску», народное вече, дискутировало по поводу вчерашнего политического ристалища, переросшего в банальный кулачный поединок между оппонентами, после самонадеянного заявления одного из них, что нынешнее поколение людей никогда не будет жить при коммунизме.
Сплоченное до сей минуты общество разделилось на два лагеря. Первая половина восхищалась правдой-маткой депутата Жабровского, грозно потрясающего вздыбленным к небу перстом, и твердящим как попугай, затасканный собственный афоризм – «это же Россия!»
Другая половина рьяно поддерживала побитого оппонента, с пеной у рта доказывающего необходимость поднять пенсию на целых тысячу рублей, чтобы пожилое поколение докоротало время дожития, как в коммунистическом обществе.
Особенную активность проявляла бывший комсомольский активист- Макаровна: «Не, бабы! Видали?! Мордасы -то друг дружке расквасили за ради нас, болезных! Всё правду друг с дружки ваколачивають! А, что пензию-то, подымать надо, так без энтого никуда! На курорты нам тюлюпаться без надобности, а вот макарошек на цельную тышшу, да с просрочки, мешок скупить можно!
В унисон с ней пела бойкая Катерина:- А то ж! Кабы б не они, не видать нам пенсиона, как при царе Бориске! По три месяца кукиш с маслом ели! А нынче благодать! Какую-никакую, а плотют. А тут – тыща! Да я б…
-Тю, две дурынды! Куры ощипанные! - взвилась на дыбы до сей минуты насупленная Гаврошкина. - Да разве ж то пензия?? Христовы слезы! Ни себе, ни дитЯм помочь! А им тыщю подавай! Гляди, Макаровна, от макарошек щеки с жиру треснуть! Нехай давятся той тыщей!
- Чья б корова мычала! – огрызнулась Макаровна. –Всё скулишь, пензия у тебя грошовая! Ни дня: ни вилАми, ни мотыгой не ботала, а деньгу-то поболе моего хапаешь, государство грабишь! А детки твои, как боровА под дубом! А с тыщи-то, совсем салом заплывуть! Горб всю жисть не гнула, а деньгИ, как у бобика блох. И лоботрясов на свет божий наплодила! Намедни, старшой твой, на пару с Ромкой, видать у Ивашкиной кУру стащили, и припёрлись до меня на шмурдяк менять! Тунеядцы!
- Ты чо это, клундя старая, помелом своим хулу разводишь?! Я ж мать многодетная! Тебя, Макаровна, на меня глядючи, всю жизнь жаба земляная жреть! – не осталась в долгу Гаврошкина.
- Сама ты жаба, - наконец, встряла в дебаты Катерина. - Яжмать ты, многоблудная. Ты ж, как та стрекоза: пела да плясала, да мужиков меняла. А на меня-ко, глянь? Ну, чистая лошадь! В совхозе всю жисть в полях грязюку месила, да в коровниках навоз разгребала. А раздербанили совхоз, в санитарки подалась, г…но скрести. Полвека кАком к верху.
Разгореться полномасштабному конфликту помешало канареечное такси. Увидев подъехавшее к дому Ивашкиных «последнее слово» в области пассажирских перевозок, уважаемое собрание поубавило эмоций, и затихло в ожидании свежей пищи для неутомимых языков.
- Никак, Светулино чадо объявилось! И сызнова нажрамшись! – сделала глубокомысленное заключение Катерина.
- А ить он, ранее, завсегда тверёзовый-то, как стеклышко был. А злющий, чисто шершень. Гля, гля, бабы. Чо эт он на карачках кренделя выписываить? Осклабился-то как страшенно! И, думай: чи гавкать зачнет, чи улыбчивый дюже.
- Не, Катька, пьяненький, он завсегда улыбчивый и добрый, - внесла свои коррективы Макаровна. – А как- то , приперся, злющий, как сатана, и вонь от него перегаром духмяным, сатанинским, как из преисподней. Позаимствуй, баба Евдоха, на опохмелку. Я отдам! Я-то и скумекала себе, ага, щас! Адам был мужичок знатный, дык ты ж его и спортил. Убегла в хату, и в фортку ему шиш скрутила. Дюже я спужалась! Тверёзовый же он, чистый дурак дураком! Гляди-кось, сюда лыбится, – окончила спич Макаровна.
- Вы чего это зенки пялите, соседушки? Гуляет Ромка, а вас завидки берут? Сплетничаете? – с трудом управляя непослушным языком, еле выговорил Роман. – А чо, бабоньки, на «моторе» прошвырнемся? Любой каприз за ваши бабки!
- Да пошел ты, антихрист, просохни для началу, - буркнула Катерина.
Светка, кошачьими шажками, отставив массивную корму, медленно, словно боясь спугнуть удачу, подкралась к зазевавшимя соседям. – Каать!
- Тьфу! Что б тебе пусто было! – подскочила испуганная Катерина. -Спужала! Чуть на грех не сподобилась!
- Кать, мне б тыщенку взаймы, а? До пенсии, -заискивающе проблеяла Светка. – За Ромку с такси расплатиться.
- А кто отдавать станет? Ромка? А можеть ты? Вы оба, два сапОга на одну ногу. Вам дай! Это, что с возу уронить. Ты ж говорила Ромка, пить бросил, на работу пристроился! Брехуны!
- Нее, Кать! Он мне сбрехал, я тебе. А может, просырчил в кабаке, – и тут же, догадавшись, что запрошенная сумма не светит ей ни с какой стороны, резко сменила тон. И отклячив нижнюю губу, как лопнувший вареник, всем видом показывая свою независимость, надменно выдала возмущенное: -Подумаешь, чучундра жмотистая! Чо до Ромки докопалась? Моё дитё – мой грех, моя беда! Я и расхлёбываю. Ну, так я пошла. К Тетёхиной. Она не жИла. Тыщу даст.
- Иди, иди, побирайся. Тетёхины дадут. Догонют, и добавят, тощих тараканов, которые с голодухи диван сожрали. Вот те крест. Сама видала! Одни пружины остались, - ехидно произнесла Катерина.- Голь перекатная. Ладно уж. На тебе тыщу. Чтоб с пензии, как с куста, день в день возвернула!
-Катька! Да, я… да, я ж…
Четырехсторонний конфликт, к вящему удовольствию всех участвовавших в нем персонажей благополучно разрешился.
Таксист всю обратную дорогу облегченно вздыхал и истово крестился, поглядывая на монтировку, искренне восхваляя Всевышнего, что не допустил членовредительства.
Катерина чувствовала себя Христом, накормившим всех страждующих двумя хлебами.
Светка тихо радовалась тому, что не придется задорого лечить поломанные таксистом ребра непутёвому сынуле Ромику. А ему самому было всё фиолетово-сине, что случилось до того, как он благополучно взошел на крыльцо, и, сфокусировав зрение, попал в коридор.
И здесь Фортуна повернулась к нему не самой благопристойной стороной. Ромка принялся искать на полке припрятанный неприкосновенный запас в виде флакона с огуречным лосьоном, и в торопях наступил спящему коту на хвост. Кот издал душераздирающий вопль, и перепуганный Ромка ухватился за полку, которая с грохотом рухнула на пол. Борщ, сваренный матерью из последней в хозяйстве, не пропитой Романом курицы, повис капустными гроздьями на Ромкиной груди, а сама курица отлетела к самому носу кота, принеся ему облегчение и успокоение. То, что секунду назад являло собой огуречный лосьон, пузырясь, растекалось по полу. Через несколько минут из дома раздались звуки вселенской катастрофы.
- Ну, понеслась душенька в рай! Бедный Ромка! Светка в разнос пошла. Вырастили ж ей родители дурака! А ещё, девки, скажу вам по секрету. Только никому ни гу-гу! Баба у его в городе завелась! – распирало Катерину излишками информации.
- Кать, Ну, чо ты так на Светку- то вздыбилась? С под угла мешком с картохой тюкнутая она! Да, не хихикай! Вот те крест! Сущая правда! Ещё в детстве ейный отчим по пьяному делу мешок упустил, да прям ей на голову. Жалко дуреху. Годки своё беруть, хвори. А тут идолище такое уродилось, не к ночи будет помянуто! А Светка, вся из себя: и руки у его, мол, золотые, и додельник он великий. Руки – руками, а головушка-то, говённая, и горло луженое! Такая ж и девка ему попалась непутячая. Нешто глаза повылазили? Тать он, и уголовник! И с таким чудищем в одну постелю, да еще ночью! Страсти-мордасти! А сама, сказывают: не пьющая, фатерка бабкина имеется, огроменная. Нешто мужика путёвого в городе не сыскать? – подвела итог Макаровна.
- А кто тебе такое наплёл? – спросила Екатерина.
- Дык, Никитич и наплел. Ромка у него полы сдирал. И содрал. Аванец, заместо полов. А сам в город улындил. Ни слуху, ни духу, ни полов, ни авансу. Пропил всё, и взад вот явился, не запылился. Почём купила, потом и продаю. А Светка сама бахвалилась, невестка, мол, ладная у ей. Подношение ей сделала, цацки-пецки серебрЯные. Брошку и колечко.
- Ты, Макаровна, чай сама знаешь про Светкину молодость. Прости господи, матерно ляскать не хочется. Может она и Никитичу набрехала. Это у ей не занимать. Такой лапшевник сварганит, да на уши повесит, на загляденьице. Светка, мастак тень на плетень наводить! Семеновне с три короба наплела. Она ж, тож, как Светка, с придурью. Слухала я, слухала Семеновну и диву давалась. Чуть сама не поверила. Ну, прям икону со Светки с Ромкой пиши, и в оклад вставляй! Да с дуру, прости Боже мой язык, возьми да ляпни: « Семеновна, ты чо, мухоморов объелась? С какого перепугу, девка чужой тетке серебро задарма впаривать станет? Серьялов обгляделась?»
А ей, как с гуся вода. Свое талдычит, какая ж Светка разнесчастная, да судьбиной обделённая! Все мы по молодому делу, прости Господи, чудеса отчебучивали, а в койку к мужику, это, ни-ни! Так чо ж теперь-то плакаться? Нихто, ни под кого её не подстилал. А нынче, отбегали ножки, отпел голосок... Она тут Семеновне соловьём пела, что первый парень на деревне по ней сох. И чо думаете, бабы, хто ентот первый дубалай на деревне был тогда? Козликин! Тьфу! Ни кожи, ни рожи, на черта похожий. На Ромку-то гляньте! Носяра попугаячий, а как зеньками своими бесстыжими зыркнет, так со страху в кустики невтерпеж становится. И пьянчуга в батю, и сиделец. Яблоко от яблони…
- Кать, оно нам надо? Прилипла, как банный лист. Отвяжись ты от их. Пущай живут, как хотят.
- Та, по мне без разницы, токмо…
С треском распахнулась калитка Ивашкиных. Это были последние секунды её кривой жизни. Она слетела с ржавых петель, и навсегда успокоилась в зарослях крапивы. Как джин из кувшина, на улицу выскочил разъяренный Ромка, и для стабилизации вертикального положения, хватаясь за деревья, кусты и заборы, двинулся в сторону пустыря, велеречиво излагая претензии к несговорчивой маменьке, доказывая невидимому собеседнику, что не будь она его любимой мамашкой, уж он бы с ней разобрался по- мужски.
И так как местный «минимаркет» находился в противоположном направлении, то последний забор скоро кончился, и Ромка сменив положение в пространстве на горизонтальное, исчез в зарослях чертополоха и борщевика. До утра.
- От же ж алканюга! Небось пузырь в куширях припрятал. Темнотища же! Как искать станет? – сделала предположение Катерина.
- Не, Катька, силов у него не хватило. Утихомирился, бедолага. Дрыхнуть до пополудни будет.
Пух! – хлопнула в густой бузине «воздушка». Дзинннь! – брызнув искрами, ответила лампочка, обрушив на землю стеклянный дождик. Наступила кромешная тьма. – Итить их, туды-сюды, ироды окаянные! Завтрева ж участковому холку намну! Скоко ж можно жалиться?! Хочь одного б стервеца запоймал, портки содрал, да выдрал бы крапивой! Спасу нема от ентих стрельцов! – разразилась тирадой возмущенная Макаровна. - Всё, бабы, расползаемя по хатам. Свету нету, и не будя. Чо языками в темнотище-то чесать? До завтрева!
Уважаемые читатели!
Благодарю Вас за то, что читаете рассказы, комментируете, а также за отметки " мне нравится".
Возможно Вы, уважаемые читатели, не увидели этот рассказ. Он также будет интересен многим читателям, если Вы его оцените лайком)