Миновав очередной поворот, автобус проехал еще немного и, постепенно сбавляя скорость, остановился.
— У кого был билет до Куктау? Выходи! — Услыхав бодрый голос водителя, я мгновенно очнулся и вскочил на ноги. Схватил сумку и направился к двери.
Автобус тронулся, а я зашагал в обратную сторону. Возле развилки, откуда начинается дорога до нашего аула, водитель не стал останавливаться. Он высадил меня чуть дальше. И чтобы дойти до развилки, мне пришлось возвращаться назад. Зимой на этой дороге вообще ни одной машины не увидишь. По ней можно только пешком ходить да на санях ездить. А до шоссе машины добираются в окружную, через деревню Янгель.
Сняв пиджак, я понес его в руке. Топать мне еще километров восемь. Да по такой жаре. Солнце — высоко. Самое пекло. Я расстегнул ворот рубашки.
Редкие кустарники остались уже позади. И теперь извилистая дорога терялась в ржаном поле. Шаг у меня широкий. Впереди раскинулись бескрайние нивы, в лазурном небе над головой пламенеет жаркое солнце. Хоть бы одно облачко. Лишь изредка налетит случайный ветерок, навевая спасительную прохладу. Но как бы ни было душно, настроение мое не меняется. Где-то в вышине поют птицы, вокруг жужжат пчелы. Природа — она и есть природа. От общения с ней, наверное, любой почувствует себя счастливым!
Одолев больше километра, я заметил, как впереди кто-то движется. Над высокой рожью мелькала лишь голова, казавшаяся издалека катившимся клубком. Хорошо было бы к кому-нибудь присоединиться. Что ни говори, вдвоем как-то легче длинную дорогу коротать.
Я решил догнать путника и ускорил шаг. Оказалось, что это моя односельчанка Зубайда-абей. Почувствовав, что сзади кто-то идет, старушка решила посторониться. Потом она медленно повернула голову и оглянулась назад.
— Здравствуй, инэй!* — сказал я.
— Ай, никак ты, Загит?
Приложив ко лбу руку, бабушка внимательно на меня взглянула. Ее морщинистое лицо озарила улыбка. Словно собираясь распрямить свою согнутую длинную фигуру, она задрала голову. Старушка подобрала под платок выбившиеся пряди седых волос, после чего достала из кармана вышитый платок и отёрла взопревший лоб.
— Откуда идешь, улым?** — поинтересовалась она, перекладывая в другую руку небольшой узелок.
— Из Уфы, конечно, инэй. Откуда же еще. Хочу отдохнуть. А то ведь каникулы проходят. Сначала в Москву съездили. Потом в лагере были...
— Вон как, — откликнулась бабушка.
Мы тронулись. Зубайда-абей то и дело перекладывала узелок из одной руки в другую. Видимо, плохо держат.
— Дай-ка мне свой узелок, инэй. Без него тебе легче будет идти.
Та не стала противиться и протянула мне свою ношу. Какое-то время мы шли не разговаривая.
— Как твое здоровье, инэй? — спросил я, первым нарушив молчание.
— Аллага шюкюр, улым, аллага шюкюр. Как бы там ни было, пока ни от кого не завишу. Хоть потихонечку, но передвигаюсь.
— Не скромничай, инэй. Ты у нас не хуже молодых. Не побоялась ведь такой длинный путь совершить.
— Куда ж деваться, сынок, коли приспичило. В райцентре у меня двоюродная сестричка живет. Давно она меня к себе зазывает. Говорит, приготовила для меня снадобья. Тело у меня ломит. Вот я и надумала вчера к ней пойти. Заодно, мол, проведаю. А сестрица мне гостинец еще всучила.
—————
* Обращение к пожилой женщине.
** Сынок.
Так и идем мы с ней среди ржи. Колосья уже начали желтеть. Мне почему-то кажется, что они предчувствуют свой скорый конец. Склоняя при каждом дуновении ветерка головки, они как будто перешептываются.
— Инэй, а Фатих-агай тебе пишет? — обратился я к своей спутнице.
— Фатих — младший сын Зубайды-абей, единственный из всех ее детей, кто выжил. Он окончил техникум и теперь работает в городе в каком-то управлении. Как я слышал, несмотря на возраст, он поступил в институт, на вечернее отделение.
— Писать-то пишет. Только вот последнее его письмо мне не понравилось.
— Почему? — полюбопытствовал я.
— Да все город свой нахваливает. Пишет, что обещают повысить, как только учебу закончит. Тогда, мол, я тебя к себе заберу. Думает, верно, что я соглашусь бросить эту землю, которая всю жизнь кормила меня своим хлебом! — проворчала старушка, подтягивая на ходу концы своего платка. — Отец покойный да мать здесь до конца своих дней прожили. Двое деток здесь похоронены. И мужа своего я отсюда на войну провожала. Вот только не суждено было ему вернуться. Нет уж, сынок, чтобы я да на старости лет изменила родной сторонушке! Чтобы взяла такой грех на душу. И потом, не хочу я в чужой земле лежать. Пусть меня здесь похоронят.
Дорожка привела нас к речке, свернула влево и повела вдоль крутого яра. А старушка все не унималась: «Надумаешь обосноваться в городе, я не буду против, а я там жить не смогу». Так и попросила ему написать. И тут же ответ получила, мол, «если не хочешь, сделаю так: после учебы поработаю еще немножко, а потом придется мне домой возвращаться». Так и написал. Не пойму я, чего это все на городе помешались».
Снова идем и молчим. И вот уже берега не такие крутые. Из воды торчат камыши. Тальники все чаще попадаются. Впереди — трое мальчишек, семи-восьми лет, с удочками. Один из них уже нанизал на кукан голавля и плотву, а теперь силится нацепить туда же сквозь жабры окуня. Остальные двое не сводят глаз с поплавков. Напротив, возле камышей, мелькнула щука. От всплеска по поверхности воды разошлись круги.
Противоположный берег утопает в плакучих ивах, в зарослях смородины и ежевики. Я с наслаждением втягиваю в себя запах, идущий от реки.
Оказавшись возле родничка, мы решили передохнуть. Это место наши люди прозвали «Аркылы шишмэ»*. Я достал из своей сумки белый батон, разделил его на две равные части и хотел было протянуть половину бабушке, но тут же спохватился: она ведь не ребенок, вроде бы как-то не совсем удобно предлагать пожилому человеку черствый хлеб. И все же я решился.
—————
* Преграждающий путь родник.
— Давай-ка мы с тобой, инэй, городского хлебушка отведаем. Окунем его в родниковую водичку да подкрепимся.
Та не стала сопротивляться и тут же развязала свой узелок: достала оттуда штук пять или шесть конфеток в фантиках и положила их передо мной.
— Гостинец от моей сестры, — промолвила она тихо. Мы окунули хлеб в воду и начали есть, закусывая конфетами.
— Ух ты, как вкусно, инэй. Не то уж с голодухи так кажется, — сказал я.
— Голод тут ни при чем, — ответила та, пережевывая кусочек передними зубами. — Хлеб он завсегда вкусный бывает.
— Что верно, то верно, инэй. А вот сладостей много не съешь, от них очень скоро воротить начинает, — заметил я и тут же осекся. Как-то по-детски все это прозвучало.
— Эй, улым, зато хлеб никогда не приедается! — воскликнула она, вытягивая ноги. Расправив полы длинного платья, старушка поправила платок и подоткнула под него волосы. — Так и быть, расскажу кое-что. Пока ела этот калач, не знаю чего в голову лезло... Значит так. Было это в войну. Таким же солнечным, жарким днем. Возвращаемся мы, несколько баб, с прополки. Устали до смерти. Аж руки трясутся. В глазах то и дело темнеет. И все такие голодные. А есть нечего. Чем мы в то время питались, известно: лепешки из горькой, точно полынь, лебеды да отвар балтыргана*. Хорошо еще, если так.
И вот, значит, идем мы, а сами время от времени на Сахипъямал косимся. В свое время вышла она замуж за одного из нашенских джигитов и перебралась к нам из соседнего аула. В руках у Сахибы — завернутая в платок ржаная лепешка. И вот так проходила она где-то с неделю. Каждый день вместе с нами на работу идет и возвращается, а узелок из рук не выпускает. Боится, что ли, что украдут. То и дело по сторонам озирается, прямо на ходу пощупает через платок худущими пальцами свою черствую лепешку и еще сильнее к груди прижимает. А сама за нами тащится. Смотрим мы на ее изможденное лицо — на нем ни кровинки, глаза потухшие, и аж в пот бросает, плакать хочется. Как только Гитлер на нас войной пошел, не только мужа, всех ее троих сыновей на фронт забрали. А через год с лишним одна за другой похоронки пришли, все четверо погибли в Сталинградском сражении. В те самые дни у Сахипъямал-енгэ** полголовы поседело. Осталась она вдвоем с пятнадцатилетней дочкой по имени Галима. Единственная в семье девочка, она выросла в ласке, была изнеженная и, когда стали голодать, очень быстро сдала и слегла. И тогда Сахипъямал-енгэ прошлась по домам, собрала миску ржаной муки и испекла из нее лепешку. Но у Галимы уже сил нет кушать, кусок в горло не лезет. Сахипъямал решила дождаться, когда дочь ее поправится, и надумала сберечь хлеб до ее выздоровления. С тех пор и стала носить лепешку с собой повсюду. Непонятно, почему она ее дома не оставляла. Боялась, видно, что две соседские девчонки, которые за ее дочерью присматривали, съедят. На беду, не было в ауле доктора. Сахипъямал-енгэ, бедняжка, по-своему пыталась лечить свою дочку, просила старушек заговорить ее и в шкуру заворачивала. А Галиме все хуже и хуже. Сахипъямал и сама начала с голоду пухнуть. Перебивалась чем попало, но к лепешке не притрагивалась.
————
* Борщевик.
** Жена брата, другого родственника или близкого знакомого.
...Зубайда-абей приложила руку ко лбу и задрала голову. Время перевалило за полдень. Отодвинув от себя сумку, я устроился поудобнее. А старушка все продолжала:
— Ну так вот, вернулись мы, значит, с прополки. Не отнимая от груди лепешки, юркнула Сахипъямал-енгэ в свой дом. И после этого живой мы ее уже больше не видели...
— Как так? — удивился я.
— К ее приходу Галима умерла. Как раз в то время, когда соседские девчонки ушли к себе. Убитая горем Сахипъямал-енгэ положила лепешку у изголовья своей любимой девочки и всю ночь просидела возле нее, не вставая. К утру и сама концы отдала. А хлеб так нетронутым и остался...
Старушка умолкла. У меня же на глаза навернулись слезы. Пряча лицо, я отвернулся. Рыболовы-мальчишки уже сматывали удочки, собираясь уходить.
Вскоре и мы зашевелились, привели все в порядок и пошли дальше. Хоть бы какая машина попалась. А впрочем, до деревни уже, можно сказать, рукой подать. Километра два, не больше. И тут Зубайда-абей заговорила снова.
— Загит-улым, ты тоже надумал в городе остаться? — спросила она, чуть замедлив шаг.
— Да вроде так, инэй, — ответил я. — После интерната хочу на геолога выучиться, в институт решил поступить.
— Вот и ладно. Ты ведь сызмальства этим интересовался, каждый камешек подбирал. — Пытаясь выпрямиться, старушка вскинула голову. — Хорошо, когда любишь свое ремесло. Вот и я, сколько бы Фатих ни зазывал меня к себе, не могу оторваться от этой земли. Вся жизнь моя здесь прошла. Оглянись-ка по сторонам — какие луга, берега... А горы?!. Вряд ли найдется здесь место, где бы не ступала моя нога! Эх, время... Давно ли я бегала босиком по этим самым местам со своими подружками? Изведала тут и счастье, и горе. Нет-нет да и Сахипъямал вспомню. Да разве прежнюю нашу жизнь с теперешней сравнишь... — Зубайда-абей приумолкла и снова заговорила: — Да, деточка, как подумаю про нынешнее изобилие, так про Сахипъямал-енгэ и вспомню, а сердце как защемит. Не дай вам бог испытать такое.
— Не тужи, инэй, больше такое уж не повторится. Страна у нас теперь богатая, государство о нашем будущем заботится.
— Про то, что страна богатая, ты верно сказал. Есть у меня к такому случаю один анекдот. — Зубайда-абей метнула в мою сторону взгляд, словно желая убедиться, слушаю ли я. — Один богатый старик позвал к себе перед смертью своего сына: «Оставляю тебе, сынок, много-много хлеба. Но только есть его ты должен с медом. И учти, люди не должны видеть, когда ты на работу уходишь и когда домой возвращаешься», — сказал он ему и умер. Послушался его сын: хлеб ел с медом и никуда не выходил. Вскоре от отцовского богатства ничего не осталось. Пришлось юноше просить у людей милостыню. Как-то раз живший по соседству старик расспросил его, что да как, внимательно выслушал, подумал немного и говорит: «Да ты не понял, что тебе отец завещал. А ведь он хотел, чтобы ты уходил на работу как можно раньше, еще до того, как другие проснутся, а домой возвращался позже всех. Все дело, мол, в том, как работать. А работать надо так, чтобы у тебя не переводились ни хлеб, ни мед». И только после этого парень все понял, начал трудиться, и с тех самых пор жизнь у него пошла на лад. Хоть это и анекдот, но очень поучительный. Богатство, конечно, у нас есть, но его надо беречь и все время заботиться о том, чтобы оно прирастало. А переживаю я вот из-за чего: уж слишком много у нас людей, которые не знают цену хлебу, особенно среди молодежи твоего возраста...
— А что молодые? Молодые, инэй, нынче сознательные. Все грамотные.
— Хуже всего, когда именно грамотные хлеб не ценят. Хотя, в школе-то вам, небось, внушают...
Не договорив, Зубайда-абей вгляделась вдаль. За деревьями уже маячили дома аула Куктау.
— Вот и добрались, — сказал я, переводя дух.
— Быстро дошли, однако. Как хорошо, что ты мне повстречался, Загит-улым. Когда рядом кто-то есть, и дорога вроде не в тягость, уже не такой длинной кажется. Вот и старое вспомнили. Только, думаю, немножко обидела я вас, молодых.
— Да нет, ничего обидного я не услышал.
— Не удивляйся, улым. К старости болтливым становишься. А все с хлебушка началось, которым ты меня угостил. Вкусный был калач. Да, нет ничего главнее хлеба. Поэтому никогда его не выбрасывай да ногами не топчи...
И вот мы уже на нашей улице, проходим мимо самой крайней избы Имамутдина-агая. За ним стоит мой дом. А Зубайда-абей живет в другом конце аула, почти у самой окраины.
— Инэй, приходи к нам сегодня вечерком чаю попить, — сказал я, подойдя к воротам.
— Спасибо, сынок, приду. — Зубайда-абей остановилась и протянула мне свободную руку. — Если сегодня не получится, завтра загляну. Передавай привет матери. И желаю тебе как следует отдохнуть. Еще увидимся. Ну, давай, улым, пока.
Сказав это, старушка переложила узелок в правую руку и пошла. Еще больше согнувшись от усталости, она старалась высоко держать голову.
Оригинал публикации находится на сайте журнала "Бельские просторы"
Автор: Марс Ахметшин
Журнал "Бельские просторы" приглашает посетить наш сайт, где Вы найдете много интересного и нового, а также хорошо забытого старого.