В православных кругах Папство и Папу Римского Иннокентия III (правившего в 1198-1216 годах) нередко обвиняли в том, что Четвертый крестовый поход 1202-1204 годов отклонился от своей первоначальной цели (война с мусульманами за освобождение Святой Земли) и вместо этого уничтожил православную Византию, на месте которой была создана католическая Латинская империя во главе с императором Балдуином I Фландрским, одним из лидеров похода наравне с маркизом Бонифацием Монферратским. Их оппоненты, наоборот, подчеркивают, что отклонение крестоносцев от их первоначальной цели произошло против воли Иннокентия III (осудившего как разграбление крестоносцами католического Задара, так и их поход на Константинополь). Кто же прав в этом споре?
С одной стороны, действительно, трудно принять тезис о специфически-антиправославном характере данного похода. Венецианцы, предоставившие участникам крестового похода свои корабли и вследствие этого получившие возможность диктовать им свою волю (тем более что крестоносцы так и не смогли полностью оплатить сумму, которую требовали венецианцы за свои услуги), преследовали в первую очередь своекорыстные и узко-политические интересы — в ноябре 1202 года крестоносцы по их наущению осадили и взяли штурмом город Задар в Далмации, главный соперник Венеции в адриатической торговле, населённый такими же католиками (более того — сюзерен Задара, король Венгрии Имре, сам объявил себя крестоносцем). Уже на этапе подготовки крестоносцев к нападению на Задар Иннокентий III осудил их — хотя один из его кардиналов, Пьетро Капуано, по-видимому, выступал за на то, чтобы закрыть на это глаза:
«Тем временем в Риме папа Иннокентий получил известия о тревожном развитии событий от своего представителя в крестовом походе, кардинала Пьетро Капуано, который в конце осени перебрался из Венеции к папскому двору. Пьетро попытался убедить дожа перевезти крестоносцев в Александрию, как было решено изначально. Но ему не удалось уговорить простить невыплаченную сумму. Кардинал был расположен к крестоносцам и прекрасно понимал, с какой ужасной дилеммой они столкнулись. Но для него, по крайней мере, было важнее всего, чтобы поход хотя бы начался. Епископ Конрад Альберштадтский поинтересовался мнением Пьетро на этот счет и услышал недвусмысленное заявление: «Его святейшество предпочитает наблюдать неподобающие действия, нежели лицезреть полный провал кампании». По существу, Пьетро одобрил нападение на Зару.
Но у папы римского на этот счет было другое мнение, и можно только представить себе ледяной прием, оказанный легату, который принес известие о таком изменении направления движения и о его целях. Иннокентий был глубоко взволнован подобным оборотом событий. Он написал письмо (ныне оно утрачено), в котором категорически запрещал нападение на город под страхом отлучения от церкви» (Джонатан Филипс, «Четвертый крестовый поход»).
Более того — часть французских феодалов, отправивших в крестовый поход, увидев, что вместо мусульман предстоит воевать с такими же христианами за частные интересы Венеции, отказалась поддерживать это предприятие. Возглавил их Симон де Монфор, будущий лидер Альбигойского крестового похода против еретиков-катаров (позднее, поняв, что другие французы намерены поддержать нападение венецианцев на Задар, Монфор оставил их ряды и отправился воевать против мусульман в Святую Землю):
«Группа родовитых дворян, возглавляемая Симоном де Монфором, была настроена против кампании и делала попытки отказаться от осады. Пока многие видные крестоносцы совещались с Дандоло, сторонники Симона отважно начали действовать. Они направились к посланцам Зары и заявили, что говорят от имени всех французских крестоносцев. Спросив, почему жители собираются сдаться, если им придется сражаться только с венецианцами, они пообещали, что французы не присоединятся к нападающим. «Вам нечего опасаться их [французов]», — уверили посланцев сторонники Симона, согласно сведениям Виллардуэна. Послы попросили публично повторить услышанное, и выбранный посланником Робер де Бове направился в город, где произнес ту же речь. Уверившись, что все крестоносцы находятся в разладе с венецианцами, жители Зары решили прервать переговоры с осаждающими».
Венецианский дож Энрике Дандоло прямо заявил, что готов пойти против Папы, продемонстрировав участникам похода, что венецианцами движут корыстные мотивы:
«После провозглашения папского послания Дандоло пришел в ярость. Не говоря уже о финансовом вопросе, жители Зары в прошлом причинили венецианцам много вреда и заслуживают отмщения. Робер де Клари приписывает ему такую фразу: «Господа, знайте, что я не отступлюсь ни за что, даже ради святейшего [папы римского]». Он обратился к лидерам экспедиции с просьбой о поддержке: «Вы обещали мне помочь мне завоевать [Зару], и теперь я призываю вас выполнить свое обещание». Французы оказались перед ужасным выбором: не подчиниться папе и быть отлученными от церкви — или отказаться помочь Дандоло, рискуя моментальным крушением крестового похода».
После падения и разграбления Задара Иннокентий был возмущён, и это возмущение, по-видимому, было вполне себе искренним — по крайней мере, поначалу: «Он явно демонстрировал неудовольствие по поводу совета Пьетро Капуано, который считал, что необходимость продолжения крестового похода перевешивает нападение на Зару как неизбежное зло. Интересно, что Пьетро не вернулся к крестоносцам вплоть до 1204 года, и эта отсрочка вполне объясняется гневом Иннокентия».
Однако Иннокентий III являлся не только верующим христианином, но и прагматичным политиком. Хотя первоначально он отлучил участников взятия Задара, он опасался, что отлучение приведёт к развалу и прекращению крестового похода — поэтому вскоре он скорректировал свою позицию, сняв отлучение с не-венецианцев: «В феврале 1203 года Иннокентий направил крестоносцам послание. Видимо, посланцы приложили все усилия, чтобы смягчить его. Он по-прежнему выражал гнев на то, что «хотя вы и носите крест Христов, но выступили против Него. Вы должны были нападать на земли сарацинов, а вместо того заняли христианскую Зару». Папа принимал объяснение крестоносцев, которые были вынуждены действовать подобным образом, хотя это и не извиняет их жестокости». Папа потребовал клятвы, что крестоносцы не будут нападать на земли других христиан. Но при этом он прибег к характерной оговорке, запретив им:
«никоим образом вторгаться и учинять насилие на христианских землях, если только те не будут злонамеренно препятствовать путешествию, или же если никнет некое справедливое или необходимое дело, для выполнения которого вы можете действовать иным образом, согласно наставлением Апостольского престола».
Не стоит видеть здесь исключительно коварство Иннокентия — скорее дело в том, что, испытывая серьёзные политические проблемы в собственных владениях («Сам Святой престол переживал тяжелые времена, поскольку в Риме начался один из нередких периодов гражданской смуты. Папа был вынужден удалиться в расположенное неподалеку местечко Ферентино»), Иннокентий закрыл глаза на злоупотребления крестоносцев.
Вообще в политических решениях Иннокентия вполне искренняя набожность сочеталась с прагматизмом и даже цинизмом: «Несмотря на недоверие к венецианцам, в другом письме того же времени Иннокентий выказывает понимание того, что для продолжения крестового похода необходима гибкость. Он разрешает крестоносцам отправиться на Левант на венецианских кораблях, несмотря на то, что таким образом воины будут пользоваться судами отлученных от церкви. Однако если люди дожа еще не покинут их к моменту начала войны, крестоносцам не следует сражаться вместе с ними, иначе они рискуют поражением. Господь не станет милостиво взирать на сражения отлученных, а крестоносцы могут пострадать вместе с ними. Неприязнь Иннокентия к дожу была настолько сильной, что он даже позволил крестоносцам напасть на венецианцев, если те будут мешать экспедиции».
Стоял ли Иннокентий III за обращением весной 1203 года крестового похода против Константинополя (завершившийся сперва сменой императора, а затем захватом крестоносцами 13 апреля 1204 года Константинополя после того, как выдвинутый ими претендент не выполнил своих обязательств перед ними, а затем был свергнут возмущенными византийцами) — первоначально с целью возведения на византийский трон царевича Алексея (будущего Алексея IV), сына свергнутого с престола в 1195 году императора Исаака II Ангела (низложенного собственным братом Алексеем III)? Вряд ли.
Во-первых, известно, что «Императора [Алексея III] также могло уверить письмо папы римского, полученное в конце 1202 года. В нем Иннокентий уверял греческого правителя, что отверг все предложения по обращению крестового похода в сторону Константинополя для помощи царевичу Алексею». Это утверждение Папы действительно соответствовало истине: «Но царевич Алексей не терял надежды найти себе союзников. В начале 1202 года он направился в Рим — но, судя по всему, не завоевал у папского престола особых симпатий, и его просьба была отклонена».
В дальнейшем его позиция не изменилась: «Иннокентий писал крестоносцам в конце июня [1203 года], явно давая понять, что не желает нападения на Константинополь, исключение могут составить только особые обстоятельства и разрешение от него или его легата. Он напомнил о своем неприязненном отношении к дожу и его людям, повторив венецианцам, что они продолжают быть отлученными от церкви. Папа выразил надежду, что крестоносцы исправят свое поведение».
Во-вторых, у Иннокентия имелись ещё и чисто прагматические причины воздержаться от поддержки Алексея. Да, потенциально его возведение на трон Византии сулило подчинение православной церкви папскому престолу — но на практике ничто не гарантировало ни выполнение Алексеем этих обещаний, ни то, что византийская церковь поддержит Алексея при гипотетической реализации проекта церковной унии:
«Алексей особо подчеркнул собственное намерение и желание признать главенство папы. Однако после всех добрых вестей всплывает указание на слабость Алексея в качестве императора и изначальную сомнительность его обещаний. Он пишет: «Мы рассудительно будем подвигать Восточную церковь со всем нашим могуществом до самого конца». На этих словах папа Иннокентий мог криво усмехнуться. Фактически Алексей заявлял, что постарается убедить православное духовенство последовать за ним — однако его власть была ограниченной, так что он не мог, как императоры прошедших эпох, приказать духовенству действовать определенным образом, будучи уверен, что они согласятся. Даже если бы Православный патриарх дал свое согласие, власть Константинополя в тот момент была столь непрочна, что священнослужители на местах могли по-прежнему действовать по-своему, если бы пожелали. Таким образом, обещания Алексея звучали фальшиво, и, по сути, единственным свершением крестоносцев было его возвращение к власти».
Кроме того, как Алексей Ангел, так и первоначальный лидер крестоносцев — Бонифаций Монферратский — были связаны узами родства с одним из главных политических противников Иннокентия III, претендентом на трон Священной Римской империи Филиппом Швабским, женатым на сестре Алексея: «Французские крестоносцы начали приготовления, а Бонифаций, как и подобало руководителю экспедиции, предпринял дипломатическую поездку, чтобы облегчить прохождение кампании и собрать дополнительную поддержку. Из Сито он проехал более двухсот миль к северо-востоку, добравшись до Хагенау, расположенного в долине Рейна, уже в Германской империи (теперь он располагается на территории Франции к северу от Страсбурга). Здесь маркграф нанес визит своему лорду и кузену Филиппу Швабскому, королю Германии. В начале XIII века Германская империя была разделена между двумя соперничающими претендентами на имперский трон — самим Филиппом и Отто Брунсвикским [Оттон IV Брауншвейгский, соперник Филиппа]. Бонифаций, разумеется, поддерживал Филиппа, а папа Иннокентий III держал сторону Отто. Эти разногласия послужили причиной некоторой напряженности во время крестового похода». Успех крестоносцев потенциально сулил Иннокентию возведение на трон Византии союзника его врага.
Однако с захватом Константинополя латинянами политика Иннокентия III резко изменилась — тем более что императором Латинской империи в итоге был избран не дружественный Филиппу Бонифаций, а граф Фландрии Балдуин. Иннокентий понял, что гибель Византии создаёт для него возможность подчинить византийскую церковь Папству, и решил в полной мере воспользоваться сложившейся ситуацией. В итоге: «В письме императору Балдуину от 7 ноября 1204 года Иннокентий выражал радость по поводу захвата Константинополя, называя его «величественным чудом». В этом письме, как и в том, что было направлено 13 ноября духовенству армии, он представлял эти события как передачу господом Византийской империи «от гордых — смиренным, от непокорных — послушным, от раскольников — католикам...» По его словам, это «было сотворено Богом и нам представляется чудом». Иннокентий был удовлетворен и как знак особого благоволения дал Латинской империи папское покровительство. Он провозгласил сохранение завоеванных земель достойным отпущения грехов (то есть приравнял к крестовому походу на Святую Землю). Другими словами, он использовал фундаментальную часть концепции крестового похода, защиту христианских земель, для обеспечения сиюминутных надобностей императора Балдуина».
Характерно, что в рамках подобной политики Иннокентий III даже санкционировал возведение венецианцами на пост латинского патриарха Константинополя Томаззо Морозини, хотя тот был утвержден на свой пост в результате чисто политического сговора между французскими и венецианскими участниками крестового похода:
«Иннокентий был настолько счастлив, что на некоторое время упустил из вида еще одно покушение на папскую власть со стороны венецианцев. Мартовским соглашением 1204 года оговаривалось, что сторона, проигравшая в выборах императора, получает право на выбор константинопольского патриарха. Таким образом кандидата должны были назвать церковнослужители дожа, остановившие свой выбор на Томасе Моросини <…>
Иннокентий куда больше интересовался духовным обликом Томаса и признавал его добрый характер. Однако мартовский договор являлся серьезным ущемлением папских прерогатив. Ведь это соглашение было заключено между мирскими партиями (венецианцами и остальными крестоносцами), однако основной его пункт касался выборов одного из пяти патриархов христианского мира — вопрос, который едва ли был в компетенции договаривающихся сторон. Из этих соображений Иннокентий без колебаний объявил результаты выборов недействительными.
И все же настроение у папы в то время было настолько хорошим, что он выслушал представителей Балдуина, Бонифация и других руководителей крестового похода, которые отмечали огромную роль венецианцев в кампании и считали, что такой выбор был заслуженной наградой. В ответ Иннокентий решил, что Томас действительно является удачным кандидатом в патриархи, несмотря на неприемлемую процедуру его выдвижения. Избрав путь наименьшего сопротивления и «желая показать венецианцам свою благосклонность в надежде, что это укрепит их в стремлении служить делу Христову», он сообщил константинопольскому духовенству, что утвердил Томаса в качестве первого латинского патриарха Константинополя».
Объективности ради, стоит отметить, что Папа по-прежнему верил — или, по крайней мере, убеждал себя — в том, что захватившие Византию крестоносцы всё же двинутся на борьбу с мусульманами: «И все же, должно быть, слишком наивно представляя необходимую для укрепления новых завоеваний работу, папа Иннокентий по-прежнему думал, что крестовый поход сможет продолжить движение па Левант. Ряд писем начала 1205 года демонстрирует продолжение эйфории Иннокентия. Похоже, он был полностью охвачен мыслями о могучем продвижении католической церкви. Ему казалось, что божественное одобрение возвещает наступление Золотого века, когда произойдет освобождение Снятой Земли, возвращение к престолу святого Петра всех отколовшихся христиан, обращение множества язычников и спасение Израиля — то есть грядет Второе Пришествие и конец света. Перспективы были внушительными, но именно они представлялась папе естественным развитием».
Разумеется, все эти надежды в итоге оказались совершенно беспочвенными и не реализовались (Латинская империя оказалась недолговечной и погибла, а ослабление Византии в итоге привело к захвату мусульманами-турками не только Малой Азии, но и Балкан) — но сам Иннокентий об этом не знал, что подпитывало его оптимизм.
Таким образом, Иннокентий III действительно был непричастен к направлению Четвертого крестового похода на Константинополь (которое, напротив, было на руку скорее его политическим противникам внутри католического мира, а также венецианцам, эгоистичность целей которых он прекрасно осознавал и к которым испытывал враждебность); более того, он осудил действия крестоносцев в отношении как Задара, так и Константинополя. Однако уже после захвата Византии он постфактум санкционировал действия крестоносцев, попытавшись использовать развитие событий для подчинения Папству православной церкви — отчасти руководствуясь и искренней верой в то, что захваченная Византия станет восточным плацдармом крестоносцев.
Автор — Семён Фридман, «XX2 ВЕК».
Вам также может быть интересно: