Начало - здесь.
После первого сна, что на сороковой день случился, Валентина в то же утро на мо.гил.ку к Лидушке поехала. Душа рвалась в клочья, дома не сиделось. Даже с работы отпросилась. Приехала посидела в оградке, поплакалась, пожалилась.
- Отчего тебе, Лидушка, плохо? Что мне сделать? А может это только в моей голове всё? Сама себе надумала из-за го.рю.шка своего. Да только как мне о тебе не думать? Всё моё сердце истосковалось, милая.
Глаза-то подняла, а сбоку от Лидушкиной мо.гил.ки ещё холмик. Старенькая уже мо.ги.ла, да и не ходит, видать, никто, вся бурьяном заросла, некому навестить, похоже. И что-то дёрнуло Валентину пойти и сорняки вычистить. Негоже так человеку лежать, кем бы он ни был при жизни, хороший ли плохой, а все там будем. Надо помочь. Перчатки с собой в сумочке имелись, Валентина думала у Лидушки траву подёргать, а тут и нечего, не наросло ещё. Вот и пригодились всё ж таки, не зря взяла. Убирает она сорняки, сама всё сетует вслух, благо никого нет в будний день на кла.дб.ище. Вот и крест уже появился, а то из-за бурьяна и не видать его было, одна маковка.
- Бесстужева Анна Прокофьевна, - прочитала Валентина, распрямив спину, и задумалась. Откуда она знает это имя?
И тут словно молнией в сознании пронеслось – Лидушка во сне его называла! Соседка, мол, у меня Анна Прокофьевна. Ох, ты, Господи, аж похолодело всё внутри. А со старой, выцветшей от дождей и солнца фотографии, бабулечка Божий одуванчик глядит, хоро-о-ошая, глазки такие добрые. Платочек подвязан узлом под подбородком. Было ей девяносто два года. О как. Хорошо пожила, долго. И во.й.ну повидала. Нелёгкая, поди, долюшка-то была. И детей то ли нет, то ли сами уже по.ме.рли, вот и мо.гил.ка заброшенная стоит. Валентина скосила глаза в сторону, сделала несколько неуверенных шагов, безумная догадка осенила её. Шаг, другой, вот и мо.гил.ка через тропку от Лидушкиной. Мальчик, Серёжа, восемь лет всего было, когда его не стало. Мишка плюшевый сидит, пригорюнившись у креста, свесил большую голову вниз, до земли, ск.ор.бя. Ишь ты, сердешный. Валентина, пошатываясь, прошла в другую сторону, уже зная, какое имя прочтёт на па.мят.нике.
- Антон Семёнович, - Валентина аж по ля.ж.ке себя хлопнула. Да что ж это такое! Выходит, сон этот не выдумка её слом.ленной го.рем пси.хи.ки? Тогда и слова Лидушкины правдой должны быть, о том, что плохо ей.
Валентина унесла три охапки травы с мо.гил.ки бабушки Ани на мусорку, к воротам клад.бища. Вернулась. Присела на лавку в Лидушкиной ограде. Задумалась. Глаза высохли досуха, слёз уже не было, и оттого их жгло.
- Кто же к тебе стучится, покою не даёт? – вслух спросила Валентина и тут вдруг, как толкнул её кто, смотрит, а за крестом лежит что-то. Она и не приметила сразу-то. Ближе подошла, а это тряпка какая-то и в неё завёрнуто что-то. Валентине стало не по себе. Нехорошее предчувствие разбередило душу. Она схватила тонкий сук, валявшийся около, видимо с клёнов, растущих тут, упал, и потыкала в чёрную тряпку. После раскатала свёрток, а там кусок мяса сырого, весь гвоздями ис.ты.канный, во.ня.ет уже, стух на жаре, в.о.нь пошла, см.рад, такой, что Валентину чуть не вывернуло. Оттащила она тем сучком тряпку подальше, оставила на свободной земле за мо.ги.лами, где не копано ещё. Что ещё делать? И не знает. Посидела ещё немного у мо.гил.ки сестры, да домой поехала. И как-то забылось это за общим горем и вылетело из головы. К тому же Валентина была человеком не верящим ни в чёрта, ни в Бога, скептиком. Ну, ладно, положим, наличие некоего Высшего разума она ещё как-то могла бы допустить, но вот все эти порчи, присухи, гадания и прочие свистопляски она отвергала напрочь.
Спустя несколько дней сон повторился, но тогда уже начали действовать назначенные вр.ач.ом пре.па.ра.ты, и Валентина восприняла кошмар спокойнее, мысли были отрешёнными, поверхностными, перекатывались, как волны, одна в другую, ни одна надолго не задерживаясь в голове. Так прошло два месяца. И вот сегодня снова! Только теперь ещё и этот след. Как на её простыни могла отпечататься чья-то рука? Ну ведь это нелепо! Нелепо и смешно! Кто-то пугает её? Но в квартире она была одна. Валентина даже подёргала окна и входную дверь – да нет, всё заперто. Женщина вернулась в спальню с тряпкой, убрала с пола содержимое же.луд.ка, извергнутое наружу, вымыла руки. Со страхом подошла к постели и, зажмурившись, вновь откинула одеяло. Простынь была абсолютно чистой. Валентина одним рывком сорвала одеяло прочь и уставилась на постель. Никакого следа ладони не было и в помине. Женщина сползла по стенке и спрятала лицо в ладони.
***
Валентина решила, что пока отпуск не закончился, ей следует развеяться, иначе она точно сойдёт с ума. И, купив билеты на междугородний автобус, она поехала сюрпризом к дочери.
- Не стану сообщать, - подумала она, - Начнёт суетиться, готовить, убираться. А ей не до этого. Пусть работает спокойно. Я как раз приеду к тому времени, как она с работы вернётся. Вот она обрадуется!
Солнце уже скрылось за многоэтажками, окрасив небо в оранжево-розовые полосы заката, когда Валентина подошла к подъезду, в котором находилась квартира Виктории. Дорога вымотала Валентину, в автобусе было душно, окна не открывались, а какой-то мужчина переборщил с парфюмом и весь салон пропах крепким едким запахом, что-то наподобие восточных ароматов, которые и сами по себе тяжелы, а в такой концентрации, что стояла в автобусе, была и вовсе смертельна. Валентина выскочила на станции, едва автобус успел притормозить и, схватив дорожную сумку с гостинцами, направилась на трамвайную остановку. Оттуда до дома Виктории было всего ничего. Ох, и обрадуется дочка! Из подъезда вышла женщина с собачкой на поводке и Валентина быстро юркнула внутрь, пока дверь не закрылась. Вот и третий этаж, и квартира номер сто пятьдесят три. Валентина даже заулыбалась впервые за несколько недель. И правда, давно надо было к Виктории собраться, чего это она, сидит дома одна, киснет, работа да быт. Немудрено впасть в отчаяние. А Вика сама нечасто приезжает. После см.ер.ти Лидушки так и вовсе не была ни разу. Тяжело ей тоже… Они ведь с Лидой почти ровесницы были. Лиде двадцать восемь, а Вике двадцать один осенью будет. Дружили они, секретиками делились, вместе выбирали к будущей Лидушкиной свадьбе наряды, бокалы, ленты, планировали список гостей… Да вот не пришлось свадебку гулять. Вместо свадьбы по.ми.нки справляли. Эх! Валентина одёрнула себя за то, что снова ушла не на ту тропку в своих думках и решительно позвонила в звонок. Внутри затилинькала трель. И тишина – ни шагов, ничего.
- Странно, вроде бы должна уже дома быть. Может быть с подружками ушла гулять. Эх, я. Всё ж таки надо было предупредить о своём приезде.
Валентина позвонила ещё раз и ещё, особо не надеясь и уже собираясь спуститься к подъезду, и подождать дочь на лавочке, как вдруг с той стороны послышался приглушённый шёпот, шаги и возня. Валентина вспыхнула от догадки. У дочки появился кто-то. Ну, конечно! Молодой человек. И тут здрасьте-пожалуйста, маменька непрошенная нежданно-негаданно заявилась. Нехорошо как вышло. Щёлкнул замок и в приоткрывшейся двери показалась Вика.
- Мама, - она натянуто улыбнулась, поправляя короткие шортики, - Вот это сюрприз!
- Здравствуй, доча! Я не вовремя, да? – виновато моргнула Валентина, переминаясь с ноги на ногу.
- Мам, да ты что такое говоришь! – Вика замялась, - Ну да, я не одна мам. Но это ничего! Он сейчас уйдёт. Мы вот так сделаем. Ты сейчас проходи сразу на кухню, ладно? А я молодого человека провожу. Не надо вам встречаться. Рано ещё. Я вас обязательно познакомлю, только чуть позже. Идём.
Вика взяла мать за плечо и потянула в квартиру.
Валентина, ничего толком не успев понять и разглядеть, уже очутилась на кухне.
- Мам, я сейчас, ладно, - Вика захлопнула дверь и тут же послышались торопливые шаги и тихий мужской голос.
Вскоре щёлкнул замок входной двери и на пороге кухни вновь показалась запыхавшаяся Вика.
- Мамуль, прости, пожалуйста, что так неудобно вышло. Ты не обижаешься?
- Да ну нет, конечно, доча. Что ты? Я сама виновата. Захотела приехать сюрпризом. Должна бы была подумать, что ты у меня девочка взрослая.
Она вздохнула и печально улыбнулась:
- Я старею, а ты расцветаешь, милая.
- Да, мам, брось! Какая старость? Тебе всего сорок один. В этом возрасте люди ещё ребёнка рожают, а ты уже в клуб пенсионеров себя записала коврики вязать! Ты посмотри на себя! Фигура, лицо, всё при тебе. Просто ты сейчас почернела вся от го.ря, но пора уже брать себя в руки, давай, запишись куда-нибудь на фитнес, или йогу, в бассейн, к косметологу сходи в конце-концов. Бе.ль.ё купи красивое. Стрижку сделай.
- Ты права, доча, права.
- Давай чай пить, мам, - Вика засуетилась, доставая чашки, конфеты и печенье, зажигая плиту и ставя чайник.
- Вик, а что за парень-то хоть? Расскажи.
- Ну что за парень, что за парень… Обычный парень. Хороший. Красивый. Спортивный. Зарабатывает отлично.
- Вы коллеги?
- Да. Точнее, мы работаем в одной отрасли, так скажем.
- А сколько ему лет?
- Постарше меня, - уклончиво ответила Вика.
- Надеюсь, не пятьдесят с ушками? – испугалась Валентина.
- Господи, мама, что за мысли! – Вика закатила глаза к потолку.
- Да мне страшно, ты девочка красивая, вдруг какой «папик» на тебя запал. Наобещал золотых гор. Они умеют юным девочкам головы дурить.
- Мама, прекрати, я не идиотка. И не корыстная. Вон, на съёмной живу. Был бы у меня «папик», выпросила бы себе квартиру.
- Извини, доча, это я так. Переживаю за тебя. Я ведь мама. Родишь…
- Сама поймёшь, - закончила фразу Вика и обе рассмеялись.
- Я что, правда всегда так говорю?
- Постоянно, мама, - Вика поцеловала мать в макушку, - Давай пить чай.
После чая Валентине было разрешено пройти в зал и спальню. Вика прибрала следы свидания и позвала мать.
- Ох, какой шикарный букет, дочка, - Валентина в восхищении замерла у туалетного столика, на котором стоял огромный букет бордовых роз. Штук пятьдесят, не меньше.
- Балует тебя твой молодой человек. А может он уже жених?
- Как знать, мама, как знать. Но расскажи лучше о себе, как ты там? Какие новости у тёти Маши с пятого этажа? Развелась со своим алкоголиком? А как Генка из сорок пятой квартиры? Ну, тот, что за мной бегал? Не женился ещё? А подружка твоя, Светка, как поживает?
Уже перевалило за полночь, когда мать и дочь легли спать, всласть наговорившись.
(продолжение следует)
Художник Аарон Вайзенфельд.