Продолжение воспоминаний Анны Кузьминичны Лелонг
Много лет нашего детства проходили одним образом. Помню, начало зимы всегда меня очень радовало. Проснешься утром и видишь все так светло, хорошо, чисто кругом, мягкий, крупными хлопьями падает снег и не дождешься, когда все встанут и нас позовут пить чай и завтракать. Едой нас не очень баловали, "больше" пили чай со сдобными булочками и куличами, и нам всегда давали ржаные или пшеничные пышки.
Вот после такого завтрака, попросишься погулять. Наденут на нас валенки, теплые меховые полушубки. С какою бывало радостью выбежишь на двор и в сад. Все покрыто белым пушистым снегом. Как везде хорошо. К нам примкнут наши товарищи-ребятишки, дети наших дворовых и крестьян. Начнем катать шары из мягкого пушистого снега. Наконец, няня управившись с домашними делами, идет за нами, зовет нас домой, идти нам не хочется, но няня пристает неотступно и начинает пускать в ход страшную фразу "пойду скажу мамаше, что вы не слушаетесь"; после этого мы сейчас же бежим домой и идем учиться.
С 8-милетнего возраста я помню у нас жила учительница русского языка Ольга Сергеевна Ткачева, высокая, сухая, старая дева, умная, суровая, страшная педантка во всем. Несмотря на строгость, заниматься с ней было хорошо. Когда мне было 11-ть лет к нам приехала новая гувернантка, знающая французский и немецкий языки и немного музыку Пелагея Алексеевна Сырейщикова. Она была совсем молоденькая девочка, воспитывалась в богатой купеческой семье.
Мы с ней, дети, сейчас же подружились, особенно я. Она прожила у нас до конца своей жизни. Учительница она была плохая, но как человек премилая, добрая, веселая, и я до сих пор вспоминаю ее с любовью. И вот мы, нагулявшись, садились учиться. Учились до обеда. Обед у нас всегда был в час дня. Блюда были обильные, сытные. Первым блюдом всегда было что-нибудь мясное, называлось, почему то, холодное, и когда это блюдо приносили из кухни приходили докладывать "кушанье подано".
Все молились Богу и садились за стол. Когда гостей не было, блюда с кушаньем ставились на стол около тёти, и она раскладывала всем на тарелки, которые ей подавала прислуга, потом, принимая от нее, ставила всем по указанию тети, которая умела всем угодить и положить каждому то, что кому нравилось. Первым блюдом всегда был или студень, или солонина с картофельным пюре, или горячая вареная ветчина, а с ней вместе всегда подавали яйца всмятку.
Вторым блюдом были горячие щи, или борщ, или суп; потом жареное, смотря по сезону, буженина из свинины, утки, гуси, индейка, баранина и телятина. На третье всегда было, что-нибудь очень вкусное, или так казалось нам детям: бывали разных сортов блинчики, вафли, оладьи, разный каши. Из чего только не делались эти каши: были каши из крупы зеленой ржи, эту крупу очень вкусную и душистую умела готовить только одна моя кормилица; для этой крупы жали рожь, как только она начинала наливать до половины зерна.
Потом были каши из ячменя, полбы, из цветов роз; эта каша приготовлялась таким образом: брали свежие лепестки от роз, месили тесто из яиц и картофельной муки и в это тесто клали лепестки от роз, все вместе месили и протирали через решето; сушили на солнце. Варили эту кашу на молоке, она имела вид каши из саго, была вкусная, душистая.
Нас детей заставляли всегда есть горячее, какое бы оно не было, с нашими вкусами не справлялись: я в детстве не любила свеклу, но мне наливали борщ и я, хотя и с отвращением, должна была съедать его хоть немного. Мяса нам давали мало. Жареного мы получали всегда очень маленькие кусочки, но третьего блюда, каши, оладий, вафель, нам давали, сколько мы хотели.
Большие все всегда спали после обеда часов до 5-ти. К 6-ти часам подавали чай, и мы все собирались в столовую. После чая все усаживались тут же в столовой, около круглого большого стола, на котором стояли две сальные свечи в высоких подсвечниках и лоточек со щипцами, очень оригинальной формы, которыми снимали нагар со свечей.
Мать всегда в зимние вечера читала вслух, помню читались: "Отечественная война 1812 года" Данилевского, потом романы Эженя Сю "Вечный Жид", "Гордость", а также романы Диккенса из которых у меня больше всего остался в памяти "Домби и сын".
Стол, за которым мы сидели, всегда был уставлен разными домашними лакомствами, пастилой, яблоками, сливами, орехами в меду, нам всего этого давалось очень немного, находя, что сладкое вредно детям. Меня очень часто посылали с разными приказаниями, зачем-нибудь в девичью; нужно было пройти весь дом из конца в конец, чтобы попасть туда.
Наша огромная зала никогда почти в эти семейные вечера не освещалась, но ее расположение я отлично помнила и впотьмах всегда пробегала ее, почему то зажмуря глаза, и только в коридоре открывала их. Он слабо освещался лампадкой из образной около спальни. Я любила иногда из коридора завернуть туда в образную.
Свет лампадки там хорошо освещал иконы и всю маленькую комнатку с лежанкой с одной стороны, а с другой с большим шкафом с разными старинными редкостями и домашними лекарствами; бывало, зайдешь туда и помолишься немного; напротив образной была дверь в девичью - цель моего путешествия по дому.
Там шел говор, иногда смех и пение, все зимними вечерами сидели за пряжей льна на самопрялках и как мне казалось весело, хорошо у них, а они всегда бывали рады нашему приходу. Передашь приказание, за которым шла, поболтаешь и опять спешишь в столовую. Если долго проходишь, - побранят, что не скоро вернулась. И так, бывало, все сидим до 9-ти часов вечера.
В девять приходит кто-либо из прислуги и объявляет "кушать подано"; все идут в залу и садятся за стол тоже освещенный двумя сальными свечами. Меню ужина бывало всегда то же, что и обед без всякого изменения. После ужина мы целуем руки у отца и матери, обнимаем тетку. Нас крестят и мы идем спать.
Большие, иногда, если было интересное чтение, еще посидят с час, разложат еще интересный пасьянс, который вечером не сошелся. Наши гувернантки остаются тоже с большими внизу. Мы же с радостью бежим на наш милый верх, поиграем в куклы, разберем свои шкафчики и, наконец, приходит тетя, Пелагея Алексеевна и нас укладывает спать.
С половины ноября начинался рождественский пост, все в доме начинали поститься, нам, пока мы еще были малы, лет до 8-ми-9-ти, давали молоко и молочную кашу, а с этих лет постились наравне с большими. Помню, закупалась к этому посту масса разной мороженной рыбы, были и крупные и мелкие. Этими рыбами наполнялось множество корзин, утром их приносили в девичью и мать выдавала из них на кушанья повару Тихону.
Тут заказывалось горячее, и рыба под соусом, и жареная. В комнату наносился запах от этих корзин, мать и повар долго разбирали эту рыбу, твердую как камень от мороза; и никому не приходило на ум, что от подобного занятия можно простудиться. Мать моя вообще хорошо переносила и холодную и сырую погоду, так же приучила и нас. Она каждое утро до старости обливалась холодной водой, по совету врачей: утром рано, бывало, еще при огне, приносят ведро ключевой воды из родника, мать становится в большой жестяной таз и на нее выливают эту воду, после этого она надевает ватное платье и овчинную шубу, и идёт гулять до чая, который у нас зимой подавался в 9-м часу.
И так шли наши зимние дни, похожие один на другой. Иногда эти дни разнообразились поездками к родным и знакомым. Эти путешествия мы очень любили. Для этого запрягались два экипажа: возок и повозка. В возок сажали нас детей, с нами садилась тетя, гувернантка и Аксиньюшка, которая всегда ездила с нами в качестве горничной. Мать не могла переносить езды в возке и помещалась с отцом в крытой повозке.
В возке бывало очень уютно, проехавши немного, там становилось так тепло, что нам позволяли снять шубки и мы оставались в одних ватных платьях. Тетя и Аксиньюшка рассказывают нам про старину, про бабушку Анну Фоминичну, про деда Павла Петровича, про нашествие французов в 12-м году; все ведь это происходило на их глазах.
Моя тетя Александра Павловна и ее горничная Аксиньюшка были уже взрослыми во время нашествия французов. Говорили они так: "Сначала получались известия с тревожными слухами, что французы уже близко. Всеми читался со слезами манифест Александра 1-го, где он призывал всех стать на защиту родины и старых и малых. Особенно всем нравились слова Государя, где он говорил: "и я отпущу себе бороду, надену серый кафтан и пойду об руку с вами, буду защищать до последней капли крови нашу святую отчизну".
Александра 1-го все обожали, чтили как святого, считали его долго живым и после смерти и, говорили, что он где-то далеко живет отшельником. Этот обет он будто исполняет, вследствие данного им обещания, что, если благополучно кончится война, он сложит с себя царские почести и простым отшельником, в нужде и в бедности окончит свою жизнь, а также чтобы замолить грех юности совершенный им во время смерти отца его Павла; и все-таки такой страшный грех, как насильственная смерть Павла, совершенная с его согласия, не ставилась ему в вину.
Говорили, что он пожертвовал отцом, чтобы спасти государство, от больших бед, которые ему могло причинить царствование Павла.
О 12-м годе продолжали рассказывать так: после вышеупомянутого манифеста газеты скоро перестали выходить. Все жили в страхе и тревоге. Многие считали Наполеона антихристом, находили на это указание в апокалипсисе, и все ждали страшных бед и конца мира. Многие знакомые уже выехали из Москвы, наконец, на севере стало каждую ночь показываться зловещее зарево. Москва от Карцева находилась в 120 верстах, но зарево не сходило с горизонта и никто не знал какая ему причина, было ли это зарево от пожара или северное сияние кровавого цвета.
Одним словом во всем видели самые страшные предзнаменования. Спустя некоторое время, после появления зарева, стало известно, что французы в Москве. Дед мой Павел Петрович поступил в ополчение, и перед отъездом на место своего назначения уговорил мою бабушку с детьми выехать из Карцева. И вот, пригласили священника, отслужили молебен чудотворной иконе Казанской Божьей Матери и наша семья двинулась в путь.
Бабушка забрала с собою ценные вещи, двух горничных, Аксиньюшку и еще не помню кого, и двух лакеев. И вот несколько экипажей и подвод двинулось в путь в Тамбовскую губернию, где у моего деда были какие то давнишние знакомые, с которыми он не видался и не переписывался уже много лет.
Дом поручили оставшимся слугам; приказали им все запасы уничтожить, как только французы будут близко, дом и все постройки сжечь. Я воображаю, как тяжело было нашему деду давать такое приказание. Он так любил свой новый и только что отстроенный дом. Приехавши в Тамбовскую губернию в богатое имение (помещиков фамилию не помню), моя бабушка нашла у людей, мало ей знакомых, самый радушный прием.
Рассказывала тетя так: "кроме семьи нашей бабушки, туда уже съехалось много других помещиков из под Москвы и из северной части Рязанской губернии: сама же помещица, выслушав от приезжих подробный рассказ о приближении французов, простившись со своими многочисленными и неожиданными гостями, поручивши своим слугам, ключнице и старосте служить приезжим так, служили ей, отпускать для их стола все, что будет нужно, и, в случае приближения французов, сделать то же, что приказывал и мой дед, т. е. всё сжечь и уничтожить до прихода неприятеля, со своей семьей уехала в другое свое имение в Воронежскую губернию.
В этом имении наша семья прожила до тех пор, пока стало известно, что французы бежали из Москвы. Прожили они в Тамбовской губернии очень хорошо в большом обществе и пользовались полным комфортом, благодаря гостеприимству отсутствующей хозяйки. Дома по приезде нашли все в порядке, только прислугой были съедены все варенья и выпита вся наливка.
И вот, бывало, проводя время в разговоре с тетей и Аксиньюшкой, закусывая вкусными дорожными запасами, наконец, мы приближались к цели нашего путешествия, к Бойчицам. Тетя Варвара Ивановна, старая девушка, милая, добрая, веселая, очень любившая детей, принимала нас с такою радостью и радушием, что трудно выразить это словами. Мы сразу наполняли ее маленький теплый домик и усаживались за кипящий самовар и сытный ужин.
На другой день приезда мы шли к дяде Николаю Ивановичу, родному брату тети Варвары Ивановны. Его дом был гораздо больше и находился на одном дворе с домом тети. Николай Иванович был очень глух и с ним разговаривали в трубу, имеющую вид рожка, которую он носил всегда с собою. Дядя был женат, жену его звали Любовь Степановна. Тетя с ней не особенно ладила, но обожала своих племянников, детей брата, особенно любила мальчика Ваничку, моего сверстника.
У тети мы проживали всегда больше недели, праздновали ее именины 4-го декабря и именины дяди 6-го декабря. Из Бойчиц мы ехали вместе с тетей Варей (как мы ее звали) к двоюродному брату моей бабушки, Павлу Петровичу Колемину, в его имение Бараково, находящееся в 7-ми верстах от Бойчиц. Дом в Баракове был замечателен по своей оригинальности; мне в детстве он напоминал те старинные замки с подземельями, в которых непременно должны были водиться привидения и о которых я начиталась в старинных романах Анны Радклиф, находившихся в изобилии в библиотеке моего родного дедушки в Карцеве.
Дом Павла Петровича Колемина был мрачный, деревянный, огромный с верхом. Стены были тёмные от времени, двери все внутри комнат были устроены с тяжелыми блоками, и когда они отворялись и затворялись, то производили страшный шум. Вся обстановка в доме была очень странная.
Так, например внутри комнат находились беседки; одна я помню, напоминала восточную пагоду, украшена была перьями, веерами, китайскими куклами, внутри этой беседки стояло четыре фигурных стула, и перед ними крошечный пестрый столик. Это сооружение находилось посредине большой комнаты, называемой гостиной, в которой кроме этой беседки было множество другой мебели странного вида и множество стеклянных этажерок с разными редкостями и древностями.
Здесь были разные окаменелости, чучела животных, птиц. В углу на подставке лежала громадная кость, которую называли зубом мамонта. Были и прекрасные вещицы из севрского фарфора, масса настоящих китайских вещей, но все это было так пыльно и мрачно, что трудно было найти прекрасное в этом хаосе.
Рядом с гостиной была диванная, в ней тоже была посредине беседка из плюща, который густо обвивал ее. Внутри этой беседки были мягкие шелковые диваны и посредине стол. Наверху этого сооружения была полузакрытая плющом дощечка с надписью фигурными разноцветными буквами: "Храм любви и дружбы".
Все это нас удивляло и радовало. Сам хозяин был высокий худой старик с красивыми седыми кудрями. Костюм его тоже был оригинален: он носил всегда очень высокие воротнички, подвязанные широким белым батистовым "жабо" с громадным бантом, сюртук также был какой то странный. Когда он приезжал к нам в Карцево, меня всегда интересовала его шинель, была она светло-горохового цвета и имела 15-ть воротников один другого меньше.
Когда мы вместе с обитателями Бойчиц приезжали в Бараково, прямо от обедни из села Кобыльского, общего прихода и Бойчиц и Баракова, старик хозяин всегда встречал нас в прихожей. Был он очень любезен и как-то церемонно вежлив; он женат не был, но имел незаконную семью от горничной-крестьянки, которая заведовала у него домашним хозяйством, но гостям не показывалась, и мои родные и тетя Варвара Ивановна ходили к ней наверх потихоньку от Павла Петровича.
Говорят, что это была замечательно кроткая, добрая и хорошая женщина. Детей у них было множество; при них были гувернантки и учитель; но вниз сходили к нам только старшие дети, наши сверстники Митрюша и Федя. Митрюшу всегда заставляли играть на фортопьянах, которые Павел Петрович всегда называл "клавикордами".
Кроме этого музыкального инструмента у него еще были "гусли", которые я только здесь и видела. Было множество балалаек, гитар, все это висело по стенам. Павел Петрович церемонно приглашал нас в столовую, где уже были приготовлены чай, кофе, шоколад, пироги, пирожки и разное домашнее печенье; хозяйничать, т. е. угощать и наливать чай и кофе он всегда просил тетю Варю, или нашу тетю Александру Павловну.
У него мы бывали целый день, обед всегда был обильный и скоромный; так что в этот день все наши постники, по случаю рождественского поста, разговлялись и возвращаясь в Бойчицы говаривали: "все мы оскоромились" и при этом полушутя и полусерьезно прибавляли "ну да и в священном писании сказано: предлагаемое да едим", или так: "со своим уставом в чужой приход не ходят" и т. д. Говорили, что старик всегда был "вольтерьянец"; он обожал Екатерину II, Потемкина, - ненавидел Павла и, кажется, им был обречен на безвыездную жизнь в своем Баракове.
И вот, таким образом, прогостивши в Бойчицах, пускались в обратный путь домой. Помню, тетя Варя награждала нас на дорогу разными домашними лакомствами, пирожными и дарила несколько бутылок чудного вкусного уксуса своего приготовления, который она делала замечательно хорошо. У нас тоже всегда приготовляли свой уксус, - но тети Вари уксус считался вкуснее.
Она провожала нас всегда со слезами, с нее брали обещание, что она приедет к нам гостить на Рождестве с своей горничной наперсницей Фионой, с которой никогда не расставалась. Наконец, иногда почти после двухнедельного отсутствия, возвращались в наше милое Карцево. Помню наш приезд; все выбегают нас встречать; сейчас же затапливались печи, подавался в столовую самовар и все, переодевшись, усаживались в столовой за чай; усядутся и скажут: "а что ни говори, и как в гостях ни хорошо, а все дома лучше".
Мы сидим за чаем, приходит Феодор Ильич и докладывает о хозяйстве, обо всем, что случилось в наше отсутствие, а также сообщает и все деревенские новости. И вот жизнь опять вступает в свою колею. Зима идет своим чередом, трещат морозы, бушуют вьюги, топятся печи, в холод по два раза в день; но холода не мешают нам продолжать наши зимние прогулки и катанья. Катаемся мы на ледянках, на салазках и на дровнях, запряженных смирными старыми лошадьми. И так проходит скучный для всех, мрачный декабрь.
С половины рождественского поста уже начинаются приготовления к праздникам. Откармливается птица, убивают свиней, на опаливании которых мы также всегда присутствовали. Очень было весело и красиво смотреть пылающий соломенный костер на белом снегу. Убитую птицу приносили на показ в "девичью"; ее сортировали, лучшие штуки отбирали на праздники. Птицы все были жирные, хорошо отделанные, и за нее птичницы и повар Тихон получали похвалы. За неделю до праздника, начинали убирать дом. Посылали Федора Ильича с обозом хлеба в Коломну. Ждали его, помню, всегда с большой тревогой, так как приходилось всю почти дорогу по шоссе ехать бором, и случались часто грабежи.
Как помню из рассказов матери и тети, этим грабежам потворствовал бывший тогда становым Дмитрий Фил. Дубенский, страшный взяточник. Все эти воры, конокрады были у него на откупу. Все это знали, но он умел вести свои дела, делился, вероятно, своими доходами с теми, от кого зависела его служба, и оставался на своем месте очень долго. Составил себе прекрасное состояние, которое после его смерти все почти было прожито. Дети его все вышли прекрасными и идеально честными людьми, так что на них не сбылась русская пословица, "что яблочко от яблоньки не далеко падает".
Но вот, наконец, Федор Ильич возвращается, помню, почему то это всегда бывало вечером. Он привозит из Коломны крупитчатую, как тогда называли "конфетную" муку, солод и разные предметы нужные для хозяйства: веревки, сошники, ведра, постное и деревянное масло, водку разных сортов. Все это сначала вносят в девичью для осмотра и наносят в дом страшный запах. Потом запасы муки, масла и свечей убираются в кладовые. А вещи нужные для хозяйства убираются в сараи.
Дом убирать и мыть приходили бабы из Подосинок и Борислова, между ними соблюдалась очередь. Возня бывала страшная, сначала убирали верх, а потом уже низ. Отец дня за два уезжал в Зарайск за покупками. Его возвращения мы дети всегда ждали с нетерпением. Приедет он, бывало, усталый, озябший; и его уже ждут с чаем. В это время из саней приносят ящики с покупками, в них чай, сахар, сыр, икра и разные сласти. Сначала начинают разбирать разные подарки для прислуги и разные обновки для нас. Это все покупалось в лавке Курносова. Обновы нас не интересовали, к нарядам мы были всегда совершенно равнодушны.
Наконец, открывается ящик с разными орехами: миндальными, грецкими, американскими, нам всегда дают понемногу, но мы и малым довольны. Вообще нас лакомствами не баловали. При том нам было известно, что на Рождество будет елка и на святках мы будем получать гостинцы. Вообще было как то особенно весело возвращение отца из Зарайска, точно праздник уже совсем был близко. Наконец наступал канун Рождества - сочельник. В прихожую вносилась елка, заранее привезенная Федором Ильичом из бора и сохраняемая в сарай.
После того как елка обогрелась, ее уже насаженную на деревянный крест вносили в гостиную; двери кругом плотно затворялись и мать с нашими гувернантками, втайне от нас детей, убирали елку. Мы были полны ожиданий, но видеть ничего не могли. Обед в этот день был совсем постный без рыбы и помню, всегда бывал винегрет и разварка или компот из разных сушеных плодов и ягод домашнего приготовления, купленный в этом компоте бывал только один чернослив.
Часа в три начинались приготовления ко всенощной. Весь пол в зале, коридоре, прихожей застилался половиками и рогожами. В углу залы стол покрывался скатертью и устанавливался образами; приготовлялись риза, кадило и стихарь, а также и большие служебные священные книги, - все это сохранялось у нас дома в особом ящике в шкафу.
Часов в пять приходил с дьяконом Иваном Петровичем священник отец Петр. К всенощной мы все собирались в залу, приходили и дворовые, а из коридора и девичьей выглядывали все горничные; приходила соседка, бедная дворянка Екатерина Осиповна Маркова со своими дочерями Анной Емельяновной и Екатериной Емельяновной. Начиналась всенощная, зажигалось много восковых свечей и канделябры на стенах со стеариновыми свечами; зал принимал торжественный, праздничный вид.
Служба совершалась тоже очень торжественно, не спеша. В конце всенощной служили молебен Рождеству. В конце молебна мать бывало шепнет что-то Пелагее Алексеевне или Ольге Сергеевне и та из них, кому скажет мать, идет потихоньку через столовую в гостиную.
Наконец служба кончена, все поздравляют друг друга с наступающим праздником. Прислуга и дворовые уходят и убирают елку. Дьячков зовут пить чай в прихожую. Мать отворяет дверь и мы видим ярко освещенную множеством восковых свечей елку, всю увешанную разными лакомствами: конфетами с картинками, золотыми и серебряными орехами, которые мать сама золотила "сусальным" золотом и серебром, и делала она это потихоньку от нас, когда мы гуляли или учились. Висело на елке много яблок. Мы, увидя елку, приходили в неистовый восторг от ее красоты.
Священник и дьякон в столовой пили чай. Нам же было не до чаю, мы все радовались на нашу елку. Наконец, проводя священника с причтом, нашу елку гасили, не обрывая украшений. Нам дарили по палочке шоколада, и больше мы пока ничего не получали, и шоколад нам строго запрещали есть до завтра, т. е. до Рождества.
Погасивши елку, шли ловить воробьев на пирог и я, страстно любившая птиц, постоянно кормившая их в детстве, нисколько не возмущалась этою варварской охотой на бедных птичек. Конечно, больше все нам нравилась обстановка при которой шла эта ловля. Ночью брали фонари и метлы, отправлялись тепло одетые с Тихоном-поваром, Панфилом-садовником, и с нами также няня и молодые горничные в ригу, и там при свете фонарей начинали шуршать метлами.
Бедные, сонные, испуганные пташки падали на землю, их руками собирали в мешок и, наловив, таким образом, сколько было нужно для пирога, мы возвращались весело домой, нисколько не возмущаясь жестоким отношением к бедным, спокойно спавшим птичкам. И все это проделывалось в эту мирную святую ночь, когда мы все так радостно были настроены.
Придя домой, мы здесь находили мирное предпраздничное настроение. Мы пробирались наверх и тихонько укладывались спать. Утро на Рождество начиналось очень рано, часов с 4-х уже все были на ногах. Аксиньюшка с тетей Сашей хлопотали с тестом для кулича и пирога, которое стояло в девичьей на лежанке. Повар Тихон с провизией стоял тут же в девичьей. Мать выдавала Тихону все, что нужно было для стряпни на этот день для дворни.
Нам тоже в этот день не спалось, мы одевались в новенькие платья, молились с няней, читали молитвы Рождеству. Часов в 6-ть приходили дворовые ребятишки, "славили Христа", получали несколько копеек, а мы уже были готовы ехать в церковь. Я, как себя помню, лет с 8-ми всегда уже этот день ездила к обедне. На дворе было совсем темно, кто-нибудь из дворовых ехал верхом с фонарем нас провожать. Я всегда садилась с тетей Александрой Павловной на маленьких лубочных саночках, очень низеньких. Нам запрягали самую смирную лошадку. Тетя очень боялась езды.
На других больших санях ехали мать, отец и сестра Настя, но ее брали не всегда; к нам же садилась одна из гувернанток, и наконец, третьи сани, дровни, занимали горничные, которые уже убрали дом и были свободны. Дома оставались хлопотавшие с куличами и пирогами, а также и столовая горничная Павла, которая с помощью лакея Ардалиона Семеновича должна была все приготовить к чаю и завтраку.
В церковь мы всегда приезжали к началу обедни, мой отец был церковный староста, а в его отсутствие его заменял Федор Ильич. В церкви у стены было длинное возвышение, на котором становились мы с тетей, там же стояла дьяконица и другие привилегированные лица.
Мать с нами не стояла, она всегда становилась около амвона, чтобы лучше слышать. Она плохо слышала, глухота у нее появилась после горячки, которой она хворала незадолго до своей свадьбы; причиной глухоты было то, что после болезни она рано вымыла голову.
Обедня шла очень торжественно и медленно. Пели на клиросе любители, и конечно очень плохо. Но священник о. Петр и дьякон служили превосходно. По окончании обедни начинался молебен о избавлении России от нашествия французов, и так как многие тогда еще помнили это великое событие, то и молебен тогда имел особо большое значение. Я помню, тетя всегда во время молебна плакала. После обедни прикладывались к кресту, поздравляли друг друга с праздником.
В деревне в церкви все бывают как одна семья, все знают близко друг друга, я и до сих пор нигде себя не чувствую так хорошо настроенной как в нашей деревенской церкви на Погосте Василия Великого. Милая старая церковь! Сколько воспоминаний с раннего детства и до сих пор связано с ней. В ней меня крестили, здесь я первый раз исповедовалась, здесь же меня и венчали. Около нее схоронены мои предки и родители, и впоследствии мои дети.
Наконец все приложились к образам, со всеми перездоровались и опять уселись по саням и, весело кланяясь во все стороны народу, едем домой. Дома нас уже ждет накрытый стол, на нем кипит самовар и большой кофейник с кофе, которым так вкусно пахнет во всем доме. Мы все, раздевшись, усаживаемся в столовой за стол. Сначала мать давала нам по кусочку просфоры и тогда уже начинали завтракать и разговляться после сорокадневного поста.
Чего, чего только не было наставлено на столе: кулич, булка, большая кулебяка с капустой и яйцами, круглый сдобный паштет с форшмаком и воробьями, которые были очень нежны и вкусны, как в пироге, так и маринованные, а так как мы их всегда налавливали очень много, то незначительную часть их, жареных или лучше сказать прокипяченных в масле клали в пирог, а остальных укладывали в банки и мариновали.
Все после долгого поста, кушали с большим аппетитом и восхищались кулинарным искусством Аксиньюшки, тети Саши и Тихона. После завтрака старшие отправлялись отдыхать, а мы дети шли опять любоваться нашей елкой и играть в куклы. В куклы мы очень любили играть, и кроме находящихся в действительности кукол, у нас была масса воображаемых, о которых мы постоянно разговаривали, сочиняли целые истории их жизни; все эти воображаемые куклы были родственниками или знакомыми наших кукол.
Эти мифические куклы писали действительным письма, в которых описывалась вся их жизнь, все их радости и огорчения, их путешествия заграницу. Вся эта переписка составляла целую литературу. Я сожалею, что у меня ничего не осталось из этой переписки.
Отдохнув, большие, приказывали подавать обед, который почти никто не ел после такого обильного завтрака. Ели мы все с удовольствием только одно пирожное, которое всегда было приготовлено со сбитыми сливками. Я их очень любила. Снаружи их были положены вафли или бисквиты. После обеда приходил священник с причтом славить Христа. После пения Рождественских молитв их угощали чаем. Потом им подавали обильные закуски с водкой и вином.
Проводив гостей, наши закусывали тоже с ними, начинали позевывать и, поговаривая о том, куда предполагали съездить на святках и кого ждали к себе на Новый Год (наш храмовой Праздник), отправлялись на покой. И мы, дети, тоже вставшие в этот день очень рано, с удовольствием укладывались спать в наши тёплые постельки; наши маленькие комнатки наверху так уютно освещались праздничными лампадками.
И так весело было засыпать думая, что впереди целые две недели праздников - не надо учиться, можно целые дни играть, гулять, а по вечерам вместе со всеми горничными гадать, петь, наряжаться и т. д. И как наступали святки, веселью не было конца, днем нам давали лошадей кататься, по вечерам зажигали елку. Потом играли в фанты, искали под музыку булавочку, играли в жмурки. Мы с гувернантками под орган танцевали кадриль, польку, вальс, галоп. Во всех наших играх, кроме танцев, принимали участие все горничные.
Иногда, бывало, в самый разгар наших игр, послышится шум и возня в сенях, оказывается пришли ряженные; это нарядились наши дворовые, - кто наряжен медведем, кто его вожаком, кто козой; были монахи, цыгане и старики-колдуны с льняными бородами, лица у всех были закрыты или так загримированы, что их трудно было узнать, тогда и мы и наши горничные спешили также поскорее нарядиться, кто во что попало.
Мы чаще всего наряжались мальчиками, - для чего рубашки-косоворотки всегда у нас были наготове, а также и черные суконные штаны, которые мы надевали на гулянья; на голову надевали отцову шапку и наряд готов. Горничные изображали старух с горбами из хлопьев, или стариков в рваных кафтанах. Мать, отец и тетя выходили к нам из столовой рассматривали ряженых, старались узнать знакомых людей, называли по именам, часто ошибались; что доставляло большое удовольствие, возбуждало общий смех. Шум, гам стоял невообразимый, наконец, ряженых угощали орехами, пряниками, мочеными яблоками и они уходили домой.
Утром задолго до света горничные мыли все полы, где толпились ряженые и когда мать и отец вставали, а это бывало в 6 часов утра, все уже было чисто вымыто, убрано и во всех печах весело трещали дрова. Мать по обыкновению шла обливаться холодной водой, а отец до чаю шел по хозяйству, и все вчерашние медведи, вожаки, колдуны и цыгане, выходили из своих помещений и по указанию отца, принимались за свои обязательные каждодневные занятия и ничто уже и них не напоминало тех, шумных, смелых, веселых и даже фамильярных с господами ряженых, какими они были накануне вечером.