— Второй створ, товсь! — командир электронавигационной группы Игорь Барсуков, стоя на мостике, делает доклад по «Каштану» вниз в штурманскую рубку, он примёрз левым глазом к окуляру пеленгатора, пытаясь сквозь береговую дымку разглядеть момент, когда нижний знак створа, обозначающего расстояние 1 852 метра от первого точно такого же створа, сольётся с верхним. — Ноль!
Погода — мерзость, точнее, обычная для сентября в Заполярье: заряды снежной морской пыли и сильный, пронизывающий, порывистый ветер. Бася в канадке с надвинутым на голову капюшоном, в ватных штанах и валенках — за два часа промёрз до костей.
— Есть! — ответил штурман Игорь Рагулин в штурманской, он остановил секундомер и сделал запись в таблицу, отмечая количество секунд, понадобившихся подводной лодке преодолеть морскую милю на ста пятидесяти оборотах правого и левого гребных винтов.
После прохождения створа покорная океанская громадина, пыхтя, сначала послушно отвернула влево на курс двести двадцать пять, а после практически сразу вправо, делая большую петлю и ложась на обратный курс. Оставалась пара заключительных прохождений «туда-обратно» вдоль створов: задача заключалась в том, чтобы определить относительные скорости корабля на различных режимах работы главной энергетической установки, их соответствие оборотам винтов и поправки лага. Вроде всё просто: визуально засекая начало и окончание пробега по створам, расположенным на берегу, по времени секундомера определить абсолютную скорость и сравнить с количеством оборотов винтов в минуту и показаниями скорости относительного лага. Шагом в десять оборотов винтов надо было пройти от пятидесяти до ста семидесяти. Только исполнить эту задачу было непросто — такое маневрирование держало в диком напряжении весь экипаж.
Для БЧ-1 основная сложность выхода заключалась в том, что в 31-й суперсовременной мегаядерной дивизии АПЛ не нашлось свободного штурмана, чтобы прикомандировать третьим в помощь для смены, так как по штату на «К-140» их было всего двое — вот и остались навигаторы один на один с морским коварством. С точки зрения безопасности судовождения Мотовский залив считается опасным: очень узкий — шириной всего от трёх до пяти миль — полный кошмар для мореходов, поэтому требуется максимальная концентрация и постоянный контроль места, тем более при плохой видимости, когда берега в дымке.
Пока штурмана упражнялись, оттачивая навыки кораблевождения, остальной экипаж жил морской жизнью по «Боевой готовности номер два, надводная» — вахты сменялись в штатном трёхсменном режиме, и занятые своими заботами подводники с сочувствием беззлобно злорадствовали над бессменной вахтой двух навигаторов — сменяя друг друга для отогрева, один внизу, другой наверху.
На этот выход, как всегда, в последний момент на борт зашёл прикомандированным командир третьего дивизиона БЧ-5 капитан 3-го ранга Виктор Рудюк. Слыл он классным специалистом — через некоторое время его назначили главным механиком на другую лодку, — однако со специфичной дикцией, не каждый мог уловить его речь. Он говорил очень быстро и проглатывал как отдельные звуки-слоги, так и промежутки между словами, как говорится, «хрен поймёшь».
Пока подводная лодка заходила на очередной круг, старпом решил поинтересоваться, как работают реакторы.
— Центральный, ВИМу (вахтенному инженер-механику) доложить обстановку.
Рудюк в ЦП наклоняется над «Каштаном» и докладывает:
— Работаобетурбивперёстопятьдесягэунамощношесьдесяпроцентов…
— Стоп доклад, — старпом бросил многозначительный взгляд на Басю, сохраняя недоумённое молчание того рода, что означает «кто-нибудь понял, что тот сказал?», и, махнув обречённо рукой типа «что с механиков взять», скомандовал: — Обе турбины вперёд сто шестьдесят.
Команда старпома понеслась на исполнение. В это время на пульте ГЭУ заступила на морскую службу славная вторая боевая смена: командир турбинной группы (КТГ), командир реакторного отсека (КГДУ-3) и инженер КИП ГЭУ — «пятнадцатилетние» капитаны одного года выпуска из Дзержинки. Как известно, пульт ГЭУ — сборище лучших умов и интеллектуалов, там сидят не только самые мудрые и гениальные уникумы, но и самые невоенные, оппозиционно настроенные офицеры, в чьих жилах течёт кровь бунтарей. Они нещадно выжимают из обоих реакторов всё возможное и невозможное, сидя как привязанные, бдительно следят за показаниями приборов, рассчитывают «йодные ямы», положительную и отрицательную реактивность, поднимают или снижают мощность реакторов в зависимости от необходимого хода корабля и оборотов турбины. «КаЭРы на себя, АЭры от себя, ноги на пульт — вот и вся суть управления реактором». При всём этом, лишённые перспектив карьерного роста, они могли позволить себе любые шутки в сторону начальства.
Рудюк из центрального поста командует на пульт ГЭУ:
— Поднямощреакобобортошестьдесяпроцобетурбивперёстошестьдесят.
С пульта единственный затесавшийся среди аксакалов старший лейтенант Серёга Козловский изобразил неведенья блаженную невинность и спокойным голосом доложил:
— Есть пустить насосы.
— Какиенахнасосы? — КД-3 же, исторгая струйки жидкости из своего кипятильного агрегата, со злостью повторил на тарабарском языке свою команду.
— Есть запустить ГЭДы, — ответил Козловский. Его непроницаемое лицо — подлинное произведение искусства, перед которым описания бессильны, оставляло полное впечатление, будто он не уразумел ни звука из сказанного.
Магистр Рудюк же, ещё пуще распаляясь и разволновавшись, что никак не улучшало его дикцию, сопя, раздувшись как от водянки и покраснев, начал изрыгать на того трёхэтажные проклятия и большую анафему, плюясь как бешеный и выражая пожелания, дабы млад старлей поостерёгся и укротил свои балясы и блудословия, понеже сам Великий Кормчий не прогневался за его поганства. Естественно, Серёга привычно всё расслышал с первого раза и мгновенно исполнил, но поюморить на флоте — святое ж дело. Гребные валы завращались со скоростью сто шестьдесят оборотов, корпус мелко задрожал. Для подводного ракетоносца скорость хода в надводном положении свыше десяти узлов — редкость, однако турбина легко разгоняла стального монстра весом восемь тысяч тонн с двенадцатью баллистическими ракетами на скорости и больше шестнадцати узлов. На ходовом мостике Басе было непривычно наблюдать, как летит громадина, рассекая носом волны, чувствовалась вся мощь корабля, спрятавшаяся ниже ватерлинии. Одновременно ему пришлось быстрее шевелиться и ускорять манипуляции при определении места — с каждым узлом пропорционально увеличивалась опасность плавания и сокращалось время на принятие решений.
В полдень, задев краем Мотовский залив, прошёл антициклон с материка — при ясном небе поднялся ветер, волнение увеличилось до двух-трёх баллов, и командир принял решение переждать с замерами пару часов, так как корабль стало сильно сносить, и это влияло на точность измерений. Крейсер лёг в дрейф, подрабатывая ГЭДами на малых оборотах, старпом разрешил Басе быстро сбегать пообедать. Замёрзший и измученный, Бася спустился в центральный пост, передвигаясь на автопилоте походкой робота, он грузно прошёл в штурманскую, где, уронив голову на карту, прямо за автопрокладчиком ловил минуты счастья в полусне штурман — бывалый мореход решил пожертвовать обедом в угоду богу Морфею. Для Баси же приём пищи в любой обстановке находился в приоритете. Он с трудом совлёк многочисленные тёплые одежды, надел ПДУ и с пафосом, отдуваясь от облегчения, рече, подражая ДеМину:
— И был КЭНГ разоблачён от одежд его.
Дальше он направил стопы к себе в каюту, расположенную на верхней палубе второго отсека, где сменил верх РБ на кремовую рубашку для посещения офицерской кают-компании.
В это время корабль без хода начало заметно болтать на волнах, а поскольку подводники — народ ранимый и плохо переносящий качку, один за другим экипаж стал терять способных к приёму пищи членов. Для Баси же это было предельно допустимое волнение, которое только разжигало аппетит.
Он с хорошим настроем, впредвкушении на славу поживиться за счёт выпавших в осадок коллег, спустился с верхней палубы на среднюю и возник на пороге кают-компании, где было непривычно малолюдно — трапезовало не больше половины боевой смены, остальные офицеры уже страдали морской болезнью и мечтали о подводном положении. На беду, офицерскую кают-компанию обслуживал родной штурманский электрик и мастер на все трюки неистребимый Сейф (матрос Сайфуллин М. Ф.)
Приход Баси очень обрадовал оставшихся в живых офицеров, сочность их бесед за столами приметно клонилась на убыль, так как, накрыв закуски и первое, Сейф исчез, удалившись на камбуз за вторым блюдом, да так и сгинул где-то в недрах подводного атомохода, а поскольку это был Басин боец, то вопрос был предрешён без скидки на тяжесть несения верхней вахты — ему и следовало отправляться на поиски вестового. «В бога душу, Сейф, найду — убью тебя на месте», — помыслилось Басе.
Злой, с истрёпанными нервами Бася взял курс на камбуз в пятый отсек в поисках «любимого» подданного матроса. Он прокладывал себе путь по узким проходам субмарины от усталости медленной, мешковатой походкой, грузно перешагивал через переборочные проходы между отсеками, уверенной рукой открывая и закрывая за собой кремальеры люков и обдумывая на ходу, какой метод педагогического подхода стоит применить на этот случай — дать коленом растреклятому негодяю под зад со всей силы несколько раз или ограничиться подзатыльником. Однако Сейф, как всегда, удивил своего командира — не дойдя до камбуза, в четвёртом отсеке Бася застал немую картину: Сейф, забрав в пятом отсеке второе, перелез через переборку в четвёртый, где силы его оставили — он стоял, полусогнувшись и зацепившись плечом, в обнимку с ракетной шахтой в полубессознательном состоянии, страдая от качки, а в это время с большой тарелки падали одна за другой офицерские котлеты на палубу, как авиабомбы с самолёта. Точь-в-точь как в детской игре «Море волнуется раз», морская фигура замерла в ожидании отгадки.
— Сейф, радость моя, пробудись, дитя природы, — увидев мучения своего матроса, Бася проникся к нему состраданием, сменив гнев на милость, — соберись, Пилат, офицерское собрание котлеты ждёт, а ты тут расслабляешься.
Сейф, завидя сквозь дымку сознания любимого начальника, на морально-волевых усилиях взбодрился, страх перед Басей на какое-то время пересилил морскую напасть, он изобразил болезненную физиономию с ухмылкой до ушей и живо продолжил свой путь, спасаясь от неминуемой экзекуции.
Так Бася в очередной раз убедился, что для подводника работа — лучшее средство при качке в море.
После сытного обеда, завидно взбодрённый полученным продуктовым довольствием, он переоделся обратно в РБ, зашёл в штурманскую и стал медленно облачаться для верхней вахты, забыв о недосыпе:
— Прошу разрешения пересечь твой траверс, брат, — произнёс он про себя, обращаясь к своему центуриону, стараясь не разбудить и не потревожить последние минуты безмятежного сна младенца — Игорю Рагулину, клевавшему носом над автопрокладчиком, предстояло ещё как минимум четыре часа простоять на мостике, пока разгорячённую субмарину не привяжут к родному седьмому пирсу.
У него было мелькнула мысль самому прикорнуть пару минут, не спать, только чуть-чуть подремать, никакого вреда, но он точно знал, что, если просто прикрыть на минутку глаза, уснёт и его больше никакой силой не разбудить.
Забравшись на мостик, Бася в очередной раз зачарованно созерцал красоты арктической природы — обстановка радовала: вокруг рубки носились ветерки, пощипывая кожу преизрядно, когда через полчаса по кораблю объявили: «Аварийная тревога, пожар во втором отсеке» — для всех подводников одна из самых опасных ситуаций в море. К счастью, причиной возгорания была не аккумуляторная батарея — замполит спросонья включил чайник в розетку без воды. Кэп, конечно, после отбоя аварийной тревоги без свидетелей сильно вызверился на того, но что с мирного пассажира возьмёшь. У политрабочих свои специфичные проблемы в море — пересып и праздность. Больно было наблюдать за словоохотливым мореходом, страдающим в изоляции от безделья, но, к сожалению, никто ему ничем не был в состоянии помочь.
Так Бася в очередной раз убедился, что для подводника работа — лучший способ досуга в море.
Между тем, пенитель морей не успокаивался, волнение зримо усиливалось, поэтому последний замер на ста семидесяти оборотах было решено не делать, и лодка направилась в базу. Переход прошёл штатно, без происшествий. Пришвартовались около полуночи. Бросив чалки, большая часть экипажа, подгоняемая долгой, вскормленной морем немой похотью, весьма охочая поамуриться, устремилась по домам, возвращаясь к бражному укладу жизни — пити, ясти и веселитися, а в это время измождённые штурмана оперативно за час вывели навигационный комплекс и, запершись в каюте на верхней палубе второго отсека, уснули непробудным сном — долгий отдых, во время которого ничего не чувствуешь, не слышишь, сознание погружено в параллельную реальность, в которой существуют лишь идеальные образы, бессознательные проекции бессвязных мыслей, картинки кошмаров и навязчивых страхов — матрос Сайфуллин в костюме бодибилдера, маяк Пикшуев в опасной близости и скрежет киля по дну залива, перевёрнутые гироскопы, пожар в гиропосту, доклад с ГЭУ: «Сработала АЗ левого борта!» — и трель аварийной тревоги — и всё это на фоне прогрессирующего возбуждения, порождённого эротическими импульсами из подсознания.
В это время по базе был объявлен: «Ветер-2» — в составе дежурной смены на корабле должен был обязательно находиться штурман, поэтому все кинулись на поиски хоть кого-то из БЧ-1. В каюте никто не открыл, отправили оповестителей в посёлок, но и там никого не нашли. Каково же было удивление, когда сразу оба штурмана бодряком материализовались к обеду.
Так Бася в очередной раз убедился, что для подводника сон — лучший отдых в море.
Всех причастных с прошедшим Днём штурмана ВМФ!