- А Гром всё воить и воить, воить и воить, с вечера, - старуха Голованиха, распахнув дверь в кабинет Размахнина, заскочила внутрь с резвостью молодухи, оттеснив Семенчука, пытавшегося убедить её не мешать совещанию, - Макарыч! – она обвела взглядом хмурых, незнакомых мужиков и затараторила спешно, прекрасно понимая, что начальник милиции в любой момент может выставить её за дверь, - Не иначе помёр ктой-то, Макарыч, Гром зряшно не гавчит, а уж вой подымать, так энто у него впервой, - бабка размотала шаль на голове и ею же утёрла пот, явно бежала всю дорогу, - Я-то было подумала, что мой черёд на погост-то настал, ан нет, глазья утром растопёрнула. А он воить, окаянный. Проверь, Макарыч, Христом-Богом прошу.
- Семёновна, - нараспев заговорил Размахнин, медленно поднимаясь из-за стола и явно закипая, - Ты думаешь, у меня делов других нет? – он упёр кулаки в стол и насупился, вперив взгляд в бабку, - Мне теперича на вой каждой шавки выезжать прикажешь?
- Гром не шавка, - выдержала его взгляд бабка и плюхнулась на свободный стул, - Вумный он, породный, овчар, сынок Санечка с городу привёз, кода у младшенькой ихней ляргию обнаружили. Ты, Макарыч, не шуми, я до тебя сроду по пустякам не шастала, - Голованиха покивала, когда Размахнин опустился на стул и продолжила, - Колька Поздняков, сосед мой, третьего дня до городу отбыл, начальство евонное, с автобазы, за запчастями снарядило, а Мотька Клюшникова балакала, что в ихнем дворе позавчерась мужика видала мельком. Но Марья Колькина не такая, хоть и не из нашенских, чтоб в мужнино отсутствие посторонних в дом пускать. А сегодня у ей печка не топлена, труба не дымилася поутру. И Гром воить, - подвела черту под сказом бабка.
- Макарыч, - у Семенчука от чего-то затрепыхалось сердце и нахлынули смутные давешние воспоминания, - Сгоняю я, проверю.
- Вместе поедем, - вскочил Размахнин, - Не серчай, Зоя Семёновна, - глянул он на бабку, - И спасибо тебе за сигнал, - он потряс её руку в знак признательности и предложил подвезти до дома.
Похватав одежду и на ходу нахлобучивая на головы шапки, мужики рванули к выходу. Минут через десять они уже отворяли дверь в Поздняковскую избу. От картины, представшей их взорам, мороз побежал по коже. У Семенчука защипало в глазах, и он яростно сжал зубы, играя желваками. Размахнин зарычал злобным звериным рыком, сжимая и разжимая кулаки. Городские оперативники, повидавшие гораздо больше на веку службы, оторопели ничуть не меньше. Дивчину терзали долго. Здесь же явно столовались и пили горькую. Пока извергов искали по всем окрестностям, они бесчинствовали чуть не у всех на виду. Собирая улики, мужики не слышали, как к дому подкатила машина. Опомнились лишь тогда, когда Николай Поздняков, весёлый, увешанный свёртками, ступил в холодную, нетопленную избу, клича молодую жену. Он замер на пороге и тут же осел на пол, мгновенно всё поняв и взвыв душераздирающим, мало напоминающим человеческий воплем. Семенчук схватил простыню, заляпанным комом брошенную нелюдями на диване, и одним движением прикрыл тело Марии.
- Кто? – прохрипел Николай, сорванным от крика голосом, - Кто?
Сан Петрович приехал на вызов сам. Бабка Голованиха, топтавшаяся возле дома Поздняковых и заслышавшая Колькин крик, тут же кликнула соседского паренька Ваську и велела что есть мочи бежать за доктором. Скрутить Николая, готового крушить и душить виновных, оказалось той ещё задачей. После укола безутешный мужик обмяк и Сан Петрович, от греха, увёз его в больницу, под собственный пригляд. Генка Капустин, видимо посчитавший, что его миссия в Ивантеевке выполнена, отбыл в город, увозя новые улики и бездыханное тело Марии.
Вести разлетелись по селу в мгновение ока. Ходоки двинули в милицию с предложением о посильной помощи. Каждый дом, сараи, бани обследовали вдоль и поперёк. Покровские и Троицкие мужики тоже подключились к поискам. Семенчуку не давала покоя мысль о том, что он что-то упускает. Но что? Объезжая Ивантеевку на десятый круг он притормозил у дома Прасковьи Алексеевны. Женщина, заприметившая у калитки милицейский мотоцикл, выскочила из дома, радушно зазывая Толика отужинать с ней. Лейтенант, по началу вознамерившийся отказаться, сославшись на дела, вдруг вспомнил, что в последний раз нормально…завтракал…вчера. Его заминку Прасковья Алексеевна расценила, как согласие и, ухватив за руку, потащила в дом. Ароматный, наваристый рассольник, только что из печи, свежий, хрустящий хлеб, Толик уплетал, жмурясь от удовольствия. Только бы не разомлеть. Не уснуть. Нормально спал он тоже…позавчера. Или ещё раньше?
- Анатолий Романович, не нашли? – деликатно задала вопрос женщина.
В вопросе не было ничего бодрящего, но вдруг появились силы. И мозг заработал.
- Найдём, Прасковья Алексеевна, - заверил он пожилую учительницу, - Обязательно найдём! – чуть помолчав, он продолжил, - А Вы случайно не помните, чем Зыков увлекался в школе? Дружбу с ним никто не водил, но ведь не сидел же он дома сиднем?
- А Вы знаете, да, - задумчиво проговорила женщина, припоминая, - Он всё на реке пропадал. Летом-то оно и понятно. А вот зимой… Ребятишки говорили, что он, как крот, месяца три летних всё холм рыл, ну тот, что слева от старого дебаркадера. Толи штаб какой делал, толи схрон. Даже, вроде, старую буржуйку туда приволок. В ту сторону зимой никто не забредает, скрыться, как нечего делать. Да только сохранился ли он? Ведь лет прошло немало.
- Это там, где заброшенная водокачка рядом? – Толику враз показалось, что он ухватил то, что искал.
- Да-да, - кивнула Прасковья Алексеевна, - Надо же… А я и позабыла.
- Спасибо! – выкрикнул Толик, подпрыгнув и схватив свои вещи, - Спасибо за всё! – он чуть приобнял женщину и вмиг исчез за дверью.
- Мамочки, - прошептала она, прикрыв рот ладонью и стала быстро-быстро собираться.
Толик гнал мотоцикл так, что из-под лыж вихрем летел в разные стороны снег. У водокачки он затормозил и спрыгнул с мотоцикла. Дальше на нём нельзя, если урки там, услышат, как пить дать. Он ступал почти беззвучно, осторожно по снежной глади, благо в унтах, справленных на заказ ивантеевским сапожником, дядькой Андреем, это было возможно. Чуть поодаль виднелась чётко проторённая тропка, здесь явно ходил человек. И не раз. От водокачки её видно не было, заходили со стороны кустов. Ближе к старому дебаркадеру Толик заметил дымок, поднимавшийся, будто из-под снега. Он притаился и выждал немного, вглядываясь в снежную гладь и ища взглядом возможный вход в схрон. Так и есть, со стороны реки. Вытащив из кобуры пистолет и передёрнув затвор, лейтенант двинул к схрону. Дверца, обитая сплетёнными меж собой ветками, отлично маскировала вход. Толик поглубже вдохнул, выдохнул и резко дёрнул дверцу на себя. Звериный оскал Зыкова. Его резкий выпад вперёд. Невесть откуда взявшаяся боль в животе. Толик успел выстрелить дважды, заткнув вопль того, второго, и целясь в ногу Зыкову, когда тот выдернул заточку. Зыков завизжал по-бабьи, протяжно, падая и корчась. В голове у Толика шумело и в этот шум чётко вплетался крик Макарыча:
- Семенчук! Семенчук!
Из последних сил распахнув дверцу, Толик упал ничком на снег и потерял сознание.
- Толя! Толечка!
- Романыч, как так-то?!
- Норовистый, чёрт его дери!
- Крови много потерял!
- Толечка, не умирай, Толечка!
- Таня, возьми себя в руки!
- Кровь! Быстро! Нужна кровь!
Голоса в голове звучали набатом. Толик попытался разлепить веки – не вышло. Пить. Очень хотелось пить. А ещё сковывал холод. Куда его везут? И почему так трясёт? Темнота снова утянула за собой.
- А ты чего здесь, Тарасовна? – Сан Петрович, торопясь в операционную, столкнулся в коридоре с бабкой Пономарихой.
- Так я это…кровь сдавать, Петрович, - расправила плечи Зинаида Тарасовна.
- Какую кровь? Тебе выписываться завтра, - он попытался обрулить бабку. Не тут-то было.
- Я для Романыча! – как слабоумному пояснила Тарасовна, - Сам кричал, что нужна кровь. Бери мою!
- Слышь, почётный донор, с инфарктом в анамнезе, - Сан Петрович ухватил её за плечи, - Иди в палату!
- Бери кровь, кому сказала! – разозлилась бабка и задрала рукав халата, выставив под нос доктору руку, - Инфаркт не зараза!
- Да есть у нас кровь! Есть! – примирительно пробурчал Петрович, - Времени нет! – он отстранил разинувшую рот Тарасовну и припустил в операционную.
Продолжение следует.