— Добрый вечер, Антонина Петровна, — выражение лица Министра казалось почти неподвижным. А в тёплой океанской влажной темноте наступившей ночи оно и вовсе казалось белой мёртвой маской.
Холодок пробежал по Тониной спине.
Она снова пыталась понять, а кто он, этот Министр?
Человек ли он?
Или кто другой в человеческом облике?
Ответа на сей счёт у Тони не было. Однако она понимала, что Министр, конечно же, взыщет с неё по всем долгам.
Взыщет жёстко. Без жалости, без оговорок.
* * *
— Ну, что же, уважаемая Антонина Петровна. Ваши сутки в Раю истекли… Давайте-ка пройдём в мой кабинет, — предложил Министр.
Тоня от предложения отказаться не посмела.
Мужчина указал рукой в сторону одного из ответвлений, идущего от центрального холла. И, как только они вдвоём шагнули под его свод, Министр двинулся вперёд.
«Следуйте за мной», — велел он Тоне.
* * *
Министр, несмотря на свой не юношеский возраст, двигался слишком прытко.
Тоня едва поспевала за ним, ей уже даже стало мерещиться, что движется она по нескончаемому душному туннелю, ей становилось трудно дышать, в глазах загимзили мурашки, у виска проснулся весёлый отчаянный барабанщик.
А Министр всё спешил и спешил.
* * *
Тоне хотелось чуть-чуть отдышаться.
Ей казалось, инсульт снова торкнет по её и так уж почти неживой голове, а значит пиши пропало, домой хода нет!
Она уж замедлила шаг, чтобы взмолиться, надеясь на скорую передышку, как вдруг Министр сам притормозил, остановился и рукой, обтянутой перчаткой, повернул ключ в замочной скважине в двери без номера, без таблички.
* * *
— Входите, прошу вас, — пропустил он вперёд Антонину, — присаживайтесь в кресло.
Но Тоня чуть не присела на пол.
Шагнув за дверь, она обалдела.
Перед ней вдруг открылось необозримое зрелище! Помещение, в котором она оказалась, по размерам напоминало стадион.
Тоня, слегка оправившись от впечатления, поняла, что вместо стройных рядов зрительских сидений «стадион» оборудован стеллажами.
А на стеллажах, тесно прижатые друг к другу, корешок к корешку, располагались несметные тысячи (нет, всё-таки наверняка миллионы) человеческих «Историй».
Такую «Историю», с надписью «Антонина Петровна Деева», держал накануне у себя в «дипломате» Министр греховных дел.
* * *
Но сегодня эта «История» была заранее выложена на стол, стоящий в центре «стадиона», её Антонина заприметила сразу, как только на «ватных» ногах добралась-таки до предложенного Министром кресла.
— Воды? — Министр взглядом указал на графин с водой.
— Давай воды, — не отказалась Тоня.
Тоня звучно, словно лошадь на водопое, жадно сглатывала воду. С каждым глотком ясней понимая, что, может быть, следующий станет последним глотком в её жизни. И потому глотков в старомодном гранёном стакане ей показалось слишком уж мало.
— Ну что ж, приступим к делу, — глуховатым невыразительным голосом начал Министр, вовсе не собиравшийся проникаться Тониным настроением, — нам нужно многое обсудить.
* * *
— Вы прожили сутки в «Раю», Антонина Петровна, — Министр положил руку в перчатке поверх истрёпанной книжицы. — Отель — это именно то место, которое соответствует вашим представлениям о рае. Ведь именно так вы представляли себе райское житье. Верно?
— Верно, — согласилась Тоня.
— Однако получение райских благ не сделало ваши помыслы чище и лучше, милая Тоня, — вздохнул Министр. — Всю свою сознательную жизнь вы отравляли себя грехом осуждения, словно ядом. И в раю это делали тоже…
Вы уж меня, конечно, простите, — продолжал Министр, — но в мысли-то ваши я заглянул, разумеется. И что я там увидел? Грех осуждения я увидел в них.
* * *
Тоня до сей поры сидела не шелохнувшись.
Но на последней фразе она аж вздрогнула, гримаса высшей степени негодования исказила её лицо. До неё дошло, что Министр говорит о садовнике.
— Что? За извращугу взыскать с меня хочешь? Да ты Бога-то побойся. Ты на суде-то Божьем рот мне не заткнёшь! Думай, за кого вступаешься! — взбеленилась Тоня.
— А я думал, Антонина Петровна, — Министр открыл «Историю» с конца, — вот тут у меня самые свеженькие записи. Итак, вы осудили садовника. За что?
Согласно вашим мыслям, — продолжал Министр, — цитирую… «старые сиськи ему, видите ли, не понравились». Так? Я правильно цитирую?
— Ну, вроде так. Откуда я знаю? Мысли-то в голове разные роятся. Каждую не припомнишь.
— А надо бы… Допустим, вы в точности сейчас не помните, какими именно словами осудили садовника. Но осудили?
— Осудила! Спорить не буду.
— А за что? За то, что ваш обвиняемый не вступил в совокупление с женщиной, в алкогольном опьянении его возжелавшей?
— Ну, ты тоже карты-то не передёргивай! Я его осудила за то, что он, старый козёл, слюни на молоденьких девочек распускал.
— Допустим… Но если вы внимательно смотрели так называемый «фильм», то там речь идёт о том, что садовнику нравились маленькие белые женщины весом с ребёнка. Я подчёркиваю: женщины! Маленькие женщины! То есть миниатюрные… Вам это понятно? Тем более что ни разу в своей жизни садовник с подобной женщиной даже беседу не завёл. Не говоря уж о том, чтобы проявлять по отношению к ним действия извращенческого характера. Так что зря вы человека в своих мыслях, Антонина Петровна, охаяли, осудили. Ох, как зря.
* * *
— Так он же в открытку пялился! — отчаянно сопротивлялась Антонина. — Снегурка-то совсем ребёнок.
— И тут неправда ваша. В «Википедии» запись есть, что возраст Снегурочки варьируется: Снегурочка может быть маленькой девочкой, девочкой-подростком либо девушкой.
— Так на открытке дитё малое нарисовано!
— А это мы сейчас посмотрим, — к потрясению Тони, Министр вытянул из толщи её истории открытку. Это была та самая открытка, которую Тоня видела в своём мысленном фильме! — Взгляните сюда, — Министр взял со стола лупу и протянул Антонине. — Пожалуйста, возьмите, попристальней разглядите открытку.
* * *
— Да чё смотреть? Так вижу, — Антонине пришлось-таки признать вину, она обругала садовника зря. Ей и без лупы видно было, что платье туго облегает зрелую девичью грудь.
— Ну и под занавес «фильма» что у нас сказано? — назидательно вопросил Министр. — Там сказано, что садовник не роптал на судьбу, не просил себе жизнь ту, что получше, а всё стриг и стриг хозяйские розы… Учитесь, Антонина Петровна, смирению у этого человека!
* * *
— А ваша реплика в ресторане про «обжор толстопузых» вообще «ни в какие ворота не лезет», — осуждающе вздохнул Министр, — Антонина Петровна, вы же женщина, а ругаетесь как сапожник!
Тоня набычилась. Сидела тихо.
Пристыженная, жалась в кресло.
* * *
— Теперь поговорим о Виолетте, вашей бывшей подъездной соседке, — Министр вложил открытку со Снегурочкой в толщу страниц, отчего «История», как показалось Тоне, ещё больше распухла, — мало того, что вы её, конечно же, осуждаете, злорадствуете по поводу её житейских неприятностей, дескать, так ей и надо. Мало этого! Вы по-прежнему ей завидуете.
Но почему? Бог одарил вас щедрее, чем Виолетту…
Антонина Петровна, посудите сами. У вас дочь. Квартирка, как ни крути, побольше Виолеттиной, у вас имелась. Да было в вашей жизни счастье!
— Было да сплыло, — шмыгнув носом, буркнула Тоня. Горькие слезы застили ей глаза. Она грубо вытерла кулаком по очереди оба глаза и снова всхлипнула, — я жила как умела. Всю жизнь пахала как лошадь, чтобы копеечку лишнюю заработать. Хотела, чтоб всё как у людей было… А Виолка? Что такого сделала Виолка? Вовремя мужикам подмахивала? Ходила в бантиках да в рюшечках, накрашенная, накудрявленная. Мужики её по ресторанам да по театрам водили! Везде за неё платили.
А я всё на своём горбу везла!
Чувство гнева снова завладело Антониной Петровной.
— А мне за это что от людей было? Уважение, почёт? Да нет, кукиш с маслом! Кто уборщицу почитать будет?
* * *
— Да если б ты знал! — гнев взорвал плотину Тониных эмоций. Наружу хлынул Тонин рёв, в котором жалость к себе мешалась с ощущением жизненной несправедливости. — Если б ты знал! Мне за всю жизнь ни один мужчина даже булавки копеечной не подарил!
— Вот, возьмите, — Министр протянул ей голубенький платочек, вынутый из нагрудного кармана, чем чрезвычайно Антонину растрогал. Сильно впечатлившись таким человечным Министерским поступком, Тоня прекратила реветь.
* * *
— Как бы то ни было, Антонина Петровна, вы признаёте, что осуждали Виолетту и завидовали ей? — Министр опять вошёл в привычную для себя роль обличителя грехов.
— Да куда ж я денусь? Выходит, признаю.
— А вы понимаете, что завидовать нехорошо?
Тоня недовольно фыркнула. Министр разговаривал с ней, как с нашкодившей первоклашкой. Однако тут же спохватилась, в её ли положении обиженную корчить?
— Понимаю, — кивнула она.
— Некоторые люди… — Министр вцепился своими въедливыми глазками в беззащитную Тоню, — некоторые люди осуждение за грех-то не считают. «Ну, что я такого сделала? — думает некая женщина. — Подумаешь, красивую соседку в блуде обличила. Так она сама виновата. По ресторанам за чужой счёт ходит… Я ведь не ограбила никого. Не убила. А осуждение — это так себе грешок. В нем и каяться-то особой нужды нет. Дескать, все осуждают… Но судить может лишь Бог. Потому что только Бог знает всю правду о человеке. А вы отнимали у Бога его право, Антонина.
— Выходит, отнимала, — совсем уж обречённо призналась Тоня.
* * *
— Не могу я вас, Тонечка, в раю разместить. У вас мысли нечистоплотны, — подытожил разговор Министр, — не доросли вы до рая.
Антонина подняла глаза на Министра.
Тот был холоден, словно камень.
Тоне стало жутко.
— Значит, в ад? — вымолвила Тоня.
* * *
Министр потянулся к «дипломату», до сей поры стоящему на полу. Он поднял его и положил на стол. Щёлкнул замками, распахнул. Аккуратно вложил туда «историю».
Захлопнул.
От хлопка дипломата мир перевернулся. Бесчисленные ряды «Историй» на глазах Антонины обрушивались, сыпались прямиком куда-то в бездну.
Министр исчез.
Тонину голову испепелила боль.
* * *
— Антонина Петровна… Вы меня слышите? — голос доносился из далёкой-далёкой темноты. — Если слышите, пальцами рук пошевелите.
— Женщина… — не в силах открыть глаза, смогла-таки вымолвить Тоня. — Вы — женщина… У вас голос женский.
— С утра женщиной была, — весело подхватила хлипкую догадку до сих пор невидимая Тонина собеседница, — надеюсь, к обеду ничего не изменилось!
Для Тони это шутливое высказывание значило одно: Министр её отпустил. И, кажется, не в ад. Потому что женский голос был очень уж заботливым и нежным.
Тоня, насколько смогла, собрала все силы в правый кулак, зашевелила пальцами руки.
— Вижу. Шевелите… — добрая женщина положила ладонь на Тонину руку. — Тёплая, жить будете…
«Жить! — эхом прозвучало желанное слово в Тонином мозгу. — Я буду жить!»
* * *
А жизнь, как будто осознавая с этой минуты свою заниженную ранее ценность, решила отыграться, сразу поставила перед её обладательницей великие задачи.
Тоня хотела открыть глаза.
Однако сосредоточиться мешала неподъёмная могильная плита, до сей поры давящая на грудь.
И Тоня вспомнила, как говорят о тех, кто поборол телесные недуги, дескать, выкарабкался с того света.
* * *
Тоня поняла, что ей из-под «плиты» придётся выкарабкиваться.
А начала она с малого, постаралась выровнять дыхание, как делала всякий раз, когда от тяжёлой работы в наклон, бывало, сильно взвинчивало давление.
Отдраить в годы молодости в пятиэтажных «хрущёвках» подряд три подъезда лестниц, затоптанных сотнями немытых сапог, заплёванных шелухой, обгаженных котами и людьми, было для Тони делом возможным.
Восстанавливать дыхание она умела.
И умение это Антонине Петровне теперь сильно пригодилось.
* * *
«Вдох — выдох; вдох — выдох», — сама себе командовала Тоня.
И под эти вдохи-выдохи «плита» начала раскачиваться.
Сначала легонечко, потом все сильней и сильней, давая сердцу и лёгким работать свободней.
Апофеоз столь нехитрых движений случился: Тоня открыла глаза.
* * *
К Тоне в реанимацию пустили Ларису.
Та, в белом халате, с длинными неподобранными рукавами, нерешительно шагнула в палату.
Лариса чувствовала себя перед матерью виноватой: не уберегла.
Часто огорчала.
Разочаровывала.
На днях Лариса рассталась с мужем, с которым сожительствовала гражданским бездетным браком почти пять лет. Крушение дочкиных надежд о крепком семейном благополучии торкнуло по Тониной голове почти смертельным инсультом.
Да и вообще, ссорилась Лариса с матерью в последнее время слишком часто, так, на ровном месте, из-за мелочей.
* * *
Тоня хотела было привычным вздохом встретить дочку, так она всегда выражала своё неудовольствие дочкиной судьбой.
Тонино горло уже пошло напрягаться в столь любимую им потугу, как осеклось на полпути, поперхнулось.
Тоня раскашлялась. Улыбнулась.
— Дочечка моя родная, Ларисочка моя, — обильные слёзы раскаяния хлынули из Тониных глаз, — дочечка, ты прости меня за всё. За всё, за всё прости…
— Мамочка, успокойся… Тебе нельзя волноваться, — Лариса в ответ зашмыгала носом, вытерла слёзы длинными не закатанными рукавами халата, — это ты меня прости.
* * *
— Слышь, Лариса, — когда страсти всепрощения слегка улеглись, встрепенулась вдруг Тоня. — А ты Виолку давно видела?
— Виолку? — вопрос про Виолку показался Ларисе в данный момент совсем уж неуместным, а потому она попристальней вгляделась в лицо матери. Мало ли что? — А что Виолка?.. Давно её не видела… Слышала, как будто бы она замуж вышла… Не то за депутата какого, не то за чиновника… Но я не верю. Ей ведь сорок почти… Молоденькие девочки, модельки, нормального человека встретить не могут, жалуются… Куда Виоле-то замуж?
* * *
Но мать одёрнула Ларису.
— Это модельки замуж выйти не могут. А Виола смогла!
— А ты откуда знаешь?.. Ты её видела?
— Видела.
— А где?
— Где, где? В Караганде! — как можно беззаботнее пошутила Тоня.
И женщины расхохотались.
Автор Елена Чиркова
Художник Волков Юрий Васильевич "На курорт" 1960