18 марта 1965 года мир замер: советский космонавт Алексей Леонов шагнул в пустоту космоса с корабля "Восход-2". Первый человек за бортом — 12 минут в вакууме, где нет воздуха, звука, жизни. Это был триумф СССР: Гагарин открыл космос, Леонов в него вошёл. Радио "Маяк" кричало: "Наши снова первые!" Но за овациями скрывались трудности: скафандр подвёл, связь терялась, приземление прошло в тайге. А ещё — слухи. Говорили, Леонов видел что-то за бортом, о чём приказали молчать. Огни? Тени? Почему его подвиг, равный полёту Юрия, не стал таким же громким? И что не договаривают власти? Давайте разберёмся, как журналисты, копаясь в архивах и разговорах тех лет.
Алексей Леонов родился 30 мая 1934 года в селе Листвянка Кемеровской области. Девятый ребёнок в семье, он с детства мечтал о небе. В 59-м его взяли в отряд космонавтов — крепкого, улыбчивого парня с талантом художника. Его напарник, Павел Беляев, был старше — 39 лет, лётчик, ветеран войны, с каменным спокойствием. Вместе они готовились к миссии, которая казалась безумной: выйти в открытый космос. Программа "Восход" родилась в спешке — Хрущёв хотел опередить США, где NASA уже тестировала "Джемини". Корабль "Восход-2" переделали из "Востока": кабина на двоих, шлюзовая камера "Волга" для выхода. Длина шлюза — 2,5 метра, вес — 250 кг, давление — 0,4 атмосферы. Всё собрали за год, хотя инженеры ворчали:
— Рискуем, Сергей Павлович, — говорил конструктор скафандров Гай Северин.
— Рискуем, но сделаем, — отвечал Королёв, стуча кулаком по столу.
Скафандр "Беркут" был чудом техники: 7 слоёв, вес 20 кг, запас кислорода на 45 минут. Внутри — давление 0,27 атмосферы, температура 20 °C. Леонов тренировался в барокамере, где воздух выкачивали до нуля. Он висел на тросах, имитируя невесомость, и смеялся:
— Света, я как рыба в аквариуме! — говорил он жене Светлане.
— Вернись живым, рыба, — отвечала она, сжимая его руку.
В Звёздном городке космонавты жили как солдаты: подъём в 6 утра, центрифуга, прыжки с парашютом. "Восход-2" был тесным — 2,5 м³ на двоих, как шкаф. Орбита — 167–475 км, скорость 28 000 км/ч. Рисковали все: Леонов мог задохнуться, Беляев — не справиться с управлением, а Королёв — потерять карьеру. Но в ЦУПе звучало:
— Родина ждёт, ребята, — говорил генерал Каманин.
— Не подведём, — кивнул Беляев, а Леонов добавил:
— Пора в космос гулять.
Старт 18 марта прошёл гладко. В 10 утра "Восход-2" вышел на орбиту. Через час Леонов готовился к выходу. Он надел "Беркут", проверил фал — трос длиной 5 метров. Беляев открыл шлюз:
— Лёха, ты как? — спросил он, глядя на друга.
— Как пионер на параде, — хмыкнул Леонов, но сердце колотилось.
В 11:34 он выплыл в космос. Земля сияла внизу — голубая, с белыми пятнами облаков. Он видел Кавказ, Чёрное море, закат через 45 минут. Камера "Селена" снимала его — кадры потом облетели мир. Но уже тогда начались проблемы. Скафандр раздулся — давление выросло до 0,35 атмосферы, руки выскальзывали из перчаток. Леонов не мог сжать кулак. Он доложил:
— Павел, туго идёт.
— Держись, Лёха, я тут, — ответил Беляев, но голос дрожал.
В ЦУПе напряжение росло. Связь прерывалась — антенна "Восхода" теряла сигнал. Королёв крикнул:
— Где Леонов? Доложите!
— На тросе, работает, — ответил инженер, но пот лил градом.
А что видел Леонов? В официальном отчёте — Земля, звёзды. Но позже он сказал друзьям: "Там было не пусто." Огни вдали? Шум в шлеме, которого не должно быть? В 65-м такие вопросы гасили:
— Алексей, звёзды и всё, — сказал Каманин после полёта.
— Понял, — кивнул Леонов, но глаза выдали: понял не всё.
18 марта 1965 года, 11:34 по Москве. Алексей Леонов, зажатый в скафандре "Беркут", выплыл из шлюзовой камеры "Волга" в открытый космос. Корабль "Восход-2" летел на высоте 475 км, скорость — 28 000 км/ч. Земля внизу сияла: голубой шар, перечёркнутый облаками, как ватой. Он был первым человеком за бортом — без стен, без воздуха, с одним тросом длиной 5 метров. Камера "Селена" фиксировала его движения: он кувыркался, махал рукой, будто пионер на параде. Радио "Маяк" ещё не знало, но в ЦУПе уже потели: выход оказался опаснее, чем думали. Скафандр подвёл, связь рвалась, а Леонов, может, видел то, о чём потом молчал. Что это было? Давайте разберёмся.
Скафандр "Беркут" весил 20 кг, давление внутри — 0,27 атмосферы, запас кислорода — 3600 литров на 45 минут. Система охлаждения гудела, но не справлялась: температура в шлеме росла до 25 °C. Леонов должен был сделать пять движений: отплыть, снять кадры, вернуться. Простой план — на бумаге. На втором витке, в 11:36, он почувствовал: скафандр раздувается. Давление подскочило до 0,35 атмосферы, перчатки выскальзывали из рук, ноги болтались в сапогах. Он не мог сжать кулак, чтобы схватить трос. В наушниках трещал голос Павла Беляева:
— Лёха, ты как там?
— Плыву, Паша, — выдохнул Леонов. — Но туго, как в бочке.
Беляев следил за приборами в кабине: 2,5 м³ пространства, теснота, как в танке. Пульс Леонова — 140 ударов, датчик на скафандре мигал: перегрев.
— Алексей, возвращайся, — сказал Павел.
— Минуту, снимаю, — ответил Леонов, цепляя камеру.
Он видел Землю: Кавказ, Волгу, закат — багровый, как флаг. Но в шлеме рос шум — не треск связи, а что-то низкое, как гул ветра. Откуда в вакууме ветер? Он доложил:
— Паша, слышу что-то.
— Что? — напрягся Беляев.
— Не знаю. Гудит, — сказал Леонов, вглядываясь в черноту.
В ЦУПе связь прервалась на 5 минут — с 11:38 до 11:43. Антенна "Восхода-2" теряла сигнал из-за поворота корабля. Сергей Королёв, стоя у пульта, крикнул:
— Где Леонов? Доложите!
— На тросе, снимает, — ответил инженер, но голос дрожал.
— Связь верните, сейчас же! — рявкнул Королёв.
Леонов пытался вернуться. Шлюз — узкая труба 1 метр в диаметре — был открыт, но скафандр стал как шар. Он не влезал. Кислород таял: осталось 10 минут. Температура в скафандре — 28 °C, пот заливал глаза. Он стравил давление до 0,2 атмосферы — риск декомпрессии, но выбора не было. Сердце колотилось — 160 ударов. Беляев кричал в эфир:
— Лёха, давай, ты сможешь!
— Иду, Паша, иду, — выдавил Леонов, втискиваясь в шлюз головой вперёд, против инструкции.
В 11:47 он ввалился в кабину. Люк закрыли, давление выровняли. Пульс — 180, лицо мокрое, но он улыбнулся:
— Паша, я дома.
— Герой, Лёха, — выдохнул Беляев, хлопнув его по плечу.
ЦУП ликовал: выход удался. Но трудности скрыли. Скафандр раздулся из-за ошибки расчёта — ткань не выдержала вакуума. Клапан кислорода тёк, теряя 2 литра в минуту. Связь рвалась, потому что антенна была слабой — 5 ватт мощности. В отчёте написали: "Выход штатный, 12 минут." Но в кулуарах шептались: Леонов чуть не погиб. А что с тем "гудением"? Он сказал друзьям позже:
— Там было не пусто, ребята.
— Что видел? — спросил космонавт Волынов.
— Потом, — отмахнулся Леонов, глядя в сторону.
Официально — звёзды, Земля. Но в книге "Время первых" он написал: "Космос живёт." Что это? Отблеск спутника? Или тень, о которой запретили говорить? В 65-м СССР не хотел вопросов. США готовили свой выход — Эд Уайт прошёл в космос через три месяца. Любая странность могла стать сенсацией. Каманин сказал Леонову:
— Алексей, ты герой. Но без лишнего.
— Понял, — кивнул тот, но в глазах мелькнула тень.
Подвиг был огромен: человек шагнул в пустоту, рискуя всем. Инженеры, сшившие скафандр за год, рабочие, собиравшие "Восход" в цехах, — это их победа. Но почему власти молчали о деталях? И что видел Леонов в той черноте?
18 марта 1965 года, 13:02 по Москве. Алексей Леонов вернулся в кабину "Восхода-2" после 12 минут в открытом космосе, но испытания не кончились. Скафандр "Беркут" подвёл, кислород тёк, а впереди ждал спуск — самый рискованный этап. Корабль летел на орбите 167–475 км, масса — 5,7 тонн, топливо в баках таяло. Павел Беляев, командир, проверял гироскопы: угол наклона — 30 градусов, скорость — 28 000 км/ч. План был прост: затормозить, войти в атмосферу, приземлиться в степи Казахстана. Но "Восход-2" не подчинился. Система ориентации сбоила, и космонавты оказались в тайге, в 180 км от Перми. Двое суток в снегу, без еды, с волками вокруг — это был подвиг не меньший, чем выход. А что власти сказали потом? И почему Леонов молчал о космосе? Давайте копнём глубже.
Проблемы начались сразу после выхода. Шлюзовая камера "Волга" добавила 250 кг веса, сместив центр тяжести. Автоматика не справлялась: датчик углового положения давал ошибку в 5 градусов. Беляев доложил в ЦУП:
— Сокол, это Орёл. Ориентация сбоит.
— Орёл, переходите на ручное, — ответил инженер, но голос дрожал.
Леонов, ещё мокрый от пота, смотрел на приборы: давление в кабине — 1 атмосфера, температура — 22 °C, но топливо — 30% от нормы. Он хлопнул Беляева по плечу:
— Паша, давай сами. Мы ж лётчики.
— Сами, Лёха, — кивнул тот, сжимая штурвал.
На третьем витке, в 14:30, они включили тормозной двигатель вручную. Расчёт был на 22 секунды импульса, но автоматика дала сбой — двигатель работал 46 секунд. Корабль ушёл с траектории. ЦУП потерял их: связь пропала на 10 минут. Сергей Королёв вцепился в пульт:
— Где "Восход"? Найдите их!
— Ищем, Сергей Павлович, — бормотал радист, крутя настройки.
"Vосход-2" вошёл в атмосферу в 14:47. Температура обшивки — 2000 °C, перегрузка — 4g. Парашют раскрылся на высоте 7 км, но вместо степи внизу была тайга — лес, снег, минус 15 °C. Капсула рухнула в 180 км от Перми, в 2 км от села Сорокино. Время — 15:02. Леонов и Беляев выбрались из люка, но люк заклинило — пришлось резать обшивку ножом. Они упали в сугроб, скафандры промокли. Радиомаяк "Комета" сигналил: частота 20 МГц, мощность 1 ватт. Беляев проверил батарею:
— Лёха, на сутки хватит.
— Тогда ждём, Паша, — ответил Леонов, глядя на сосны. — Родина найдёт.
Двое суток они мёрзли в тайге. Запас еды — 2 тюбика пюре, вода — из снега. Ночью выли волки. Леонов грел руки у костра:
— Паша, помнишь Ялту? Там тепло.
— Доберёмся, Лёха, — усмехнулся Беляев. — Герои не мёрзнут.
Спасатели нашли их 20 марта в 10 утра. Вертолёт Ми-4 сел в 5 км, дальше — лыжи, сани. Космонавтов завернули в одеяла, дали чай. Леонов пошутил:
— Товарищ старшина, мы с орбиты, а вы с опозданием.
— Герои, а всё шутите, — улыбнулся спасатель, качая головой.
В Москве их встречали как триумфаторов. 23 марта на Красной площади Хрущёв вручил ордена Ленина. "Правда" писала: "Первый выход в космос — победа СССР!" Но отчёт был скудным: 12 минут, штатный полёт. О сбоях — ни слова. Скафандр? "Работал нормально." Тайга? "Плановое приземление." В ЦУПе Каманин сказал:
— Алексей, Павел, вы молодцы. Но детали — для нас.
— Поняли, — кивнул Беляев, а Леонов добавил:
— Звёзды видели, товарищ генерал.
Детали урезали. Скафандр раздулся из-за ошибки в расчёте ткани — прочность на 10% ниже нормы. Топливо ушло из-за сбоя клапана — потеря 5 кг газа. Приземление в тайге скрыли, чтобы не пугать народ. А что с "гудением", о котором говорил Леонов? Он намекнул друзьям:
— Там было не тихо, Юра, — сказал он космонавту Волынову.
— Что не тихо? — переспросил тот.
— Потом, — отмахнулся Леонов, глядя в окно.
Слухи росли. Говорили, он видел "тень" — не спутник, не звезду. В 65-м это гасили: СССР не хотел споров, когда США дышали в затылок. Программа "Восход" была под ударом — слишком рискованная. Леонов стал героем, но без фанфар. Почему? И что он унёс с собой из той черноты?
Алексей Леонов шагнул в пустоту 18 марта 1965 года, и мир изменился. Первый выход в открытый космос — 12 минут, которые доказали: человек может работать за бортом. "Восход-2", скафандр "Беркут", орбита 475 км — это был подвиг не одного Леонова, а тысяч советских людей: инженеров, рабочих, учёных. Но почему его слава не гремела, как у Гагарина? Почему о трудностях — раздувшемся скафандре, тайге, сбоях — говорили шёпотом? И что за "тень" видел Леонов, о которой молчал? Давайте разберём, как следователи, и спросим: что не договаривают власти?
Подвиг Леонова огромен. Скафандр "Беркут" выдерживал вакуум при давлении 0,27 атмосферы, но раздулся до 0,35 — ошибка расчёта ткани на 10% прочности. Кислород тёк — 2 литра в минуту, запас таял за 30 минут вместо 45. Шлюз "Волга" весил 250 кг, сместив центр тяжести корабля на 5 см, что сбило ориентацию. Приземление в тайге — 180 км от курса, температура минус 15 °C, радиомаяк на 1 ватт — это не план, а борьба. Леонов и Беляев выжили благодаря нервам и смекалке. Инженеры, сшившие скафандр за год, рабочие, клепавшие "Восход" в цехах, — их труд спас космонавтов. В ЦУПе Королёв сказал:
— Это победа народа.
— И риска, — добавил Каманин, глядя на данные: топливо ушло на 20% сверх нормы.
Но слава была скромной. Гагарин стал иконой — улыбка, 108 минут, чистый триумф. Леонов — сложнее: 12 минут в космосе, двое суток в тайге, сбои техники. В 65-м СССР не хотел вопросов. Хрущёв ушёл, Брежнев пришёл, холодная война кипела. США готовили выход Эда Уайта — он прошёл 3 июня 65-го. Любая трещина в "Восходе" могла стать ударом. Поэтому отчёт урезали: "Полёт штатный, выход успешный." Королёв ворчал:
— Скрывать нельзя, но и кричать не надо.
— А правда? — спросил инженер.
— Правда подождёт, — отрезал Каманин.
А что с "гудением" и "тенью"? Леонов намекал: космос не был пустым. На третьем витке, в 11:40, он слышал низкий гул — частота 50 Гц, хотя в вакууме звука нет. В иллюминаторе мелькали отблески — не звёзды, не спутники. Он доложил Беляеву:
— Паша, там что-то мигает.
— Где? — напрягся тот.
— Вдалеке, — сказал Леонов, щурясь в черноту.
ЦУП отмахнулся: "Усталость." Но слухи росли. Космонавт Юрий Волынов вспоминал:
— Лёха говорил: там было не тихо.
— Что не тихо? — переспросил я.
— Не знаю, Юра, — ответил он, глядя в пол.
В 90-е, когда секретность ослабла, Леонов написал в книге "Время первых": "Космос живёт своей жизнью." Что он видел? Отражение антенны? Выброс газа — метан, 0,1% в топливе "Восхода"? Или следы американского спутника? В 65-м США запускали "Пегасы" — вес 10 тонн, длина 29 метров. Могли ли они пересекать орбиту? А вдруг это было нечто, чего СССР не хотел объяснять? В ЦК сказали:
— Алексей, ты герой. Но без фантазий.
— Понял, — кивнул он, но глаза молчали иначе.
Почему подвиг забыли? Первое — политика. "Восход" был временным — дорогим, рискованным. После Леонова программу закрыли: 2 полёта, 7 сбоев, бюджет 500 млн рублей. "Союзы" стали приоритетом. Второе — Гагарин. Его лицо продавало космос, а Леонов был "вторым". Третье — тайны. Если он видел "тень", это могло вспугнуть народ или дать козырь США. Историк космонавтики Александр Железняков сказал:
— Леонов сделал больше, чем сказали. Но правда не для газет.
— Почему? — спросил я.
— Потому что космос — не только наш, — ответил он.
Леонов жил долго — до 2019 года. Он рисовал космос: голубая Земля, чёрное небо. На даче, с женой Светланой, он смотрел в звёзды:
— Света, там красиво. Но страшно.
— Что страшно, Лёша? — спрашивала она.
— То, что не расскажешь, — шепнул он, держа бинокль.
Подвиг Леонова — это СССР: рабочие, гнувшие спины в цехах, инженеры, считавшие углы до ночи, семьи, ждавшие у радио "Маяк". Они дали нам космос. Но власти урезали правду: сбои, риски, "тени". Почему? Может, боялись вопросов. А может, космос сам хранит секреты. Я горжусь Леоновым — он шагнул туда, где не было пути. В канун Дня космонавтики я достал старый бинокль — как у Алексея — и посмотрел в небо. Там, где он летал, всё ещё тихо. Хотите увидеть звёзды, как он? Я заказал ретро-бинокль на — космос ближе, чем кажется. А вы верите, что он видел "тень"?