Моя фамилия Балашов. Год рождения... Не надо так не надо. В феврале месяце восемьдесят третьего я устроился туда же, где перед этим около года подвизался Осипов. Он был меня младше, думаю, года на два. Да, почти на два года. Мы не помним друг друга детьми, хотя дома, где мы жили, стоят напротив друг друга по разные стороны одной и той же улицы...
Я хотел сказать, стояли. Стало быть, в шестьдесят седьмом ему было шесть, а мне уже девять, нет, пардон, восемь...
И вот, когда играли дневной спектакль в Орехове, монтировщик Крамаренко показал мне надпись на карнизе тамошнего дворца культуры. Дескать, вот как долго могут быть связаны одни и те же люди с одним и тем же местом. Надпись была сделана весной шестьдесят седьмого, когда Крамаренко могло быть от силы лет восемнадцать в День Космонавтики. "А ты, Витянчик, у нас всего два месяца как пашешь", негромко, но членораздельно произнес он с горечью и превосходством. Мне еще успели накапать, за что и сколько он отсидел.
Мысленно щелкнув "граффити", как человек привыкший обходиться без фотоаппарата, я скользнул взглядом по желтой печатке и бакенбардам моего наставника. Водолазка и туфли на нем были тех лет. Чуть расклешенным брюкам не хватало горизонтальных карманов. Некогда "выходные" вещи теперь служили будничной одежей, не успев износиться вместе с хозяином
Консервированный "юноша с транзистором", обидчивый, злопамятный и опасный.
Пока ровесники старели от пьянства на воле, этот человек тоже сохранился неплохо.
Хорошо, что я не брякнул про "граффити". Слово это с ударением на "а" мы узнали благодаря шестому Цеппелину без понятия, что оно означает.
Для Крамаренко слово было поступок. Когда завлит Шухевич по старой дружбе обратился к нему "жанмарэнко", монировщих вспылил и в самых резких выражениях осудил коллегу за содомию и сионизм.
Мимикой и чертами лица он поочередно напоминал двух персонажей "Случайных попутчиков" Хичкока. Впрочем, кому он их мог тогда напоминать. Смеяться не обязательно, но это смешно. Фантастично, я это хотел сказать.
Смысл непоясненного им замечения мог быть примерно таков: авторитет зависит от стажа.
Только я думал об уважении к старослужащим, а о том, откуда у сестры моего друга, несостоявшейся актрисы (плюнув на театр, она руководила кружком) могла оказаться вот такая вырезка:
Как она ей досталась? Ей её подарили или она стащила её сама? Снова вопрос - у кого?
Это же вам не Morning Star и не "Юманите"! Чтобы купить такую газету, необходимо побывать в капстране! Снова вопрос - по какому поводу и в качестве кого? Кем он мог быть, таинственный поклонник этой эксцентричной гражданки, между нами, такой же ненормальной, как и её братец - туристом, разведчиком, дипломатом? А что если иностранец?
Кто я такой, чтобы судить о психическом здоровье людей, которых вы всё равно не знали? Кто я такой... Дело в том, что на самом деле она приходилась сестрой не ему, а мне!
И в этом клочке бумаги таится импульс, подтолкнувший её к преждевременному уходу туда, куда отправил своего "космонавта" юноша с транзистором по фамилии Крамаренко, проведя за это десять лет в "звездном городке" закрытого типа.
Вы не работали на заводе по трудовой? Числились, как музыкант, чуть ли не стропальшиком, но в цеху не вкалывали?
Я тоже, хотя пару раз был на волоске. Имел возможность любоваться чревом предприятия в качестве гостя администрации.
Больше всех мне нравились "карщики", водители грузовых тележек, которыми можно управлять стоя в вертикальном положении, как у себя на балконе.
Рабочие вели себя как дети, запрыгивая и спрыгивая на ходу, вызывая тоскливое желание стать частью этой жизнерадостной среды - обедать в фабричной столовой, приносить домой аванс и получку. И так далее, как будто тебе будет от этого легче.
В этом заблуждении я не был одинок. Друзья, рискнувшие "возвратиться к жизни" через отдел кадров, бежали с производства, не выдержав пяти дней.
Видели Майкла Кейна в "Досье Ипкресс", когда он понимает, что застенки албанской госбезопасности находятся в Лондоне? Такой же вид имели мои знакомые, побывав под беретом и в спецовке.
Не мне осуждать чье-то малодушие, но там, откуда они сбегали так скоропалительно, тысячи людей спокойно работают годами.
Да, по их внешности можно определить, что именно там они и работают, но во внешности и поведении в общественных местах не было заметно какого-либо недовольства тем, как они живут.
Люди с любопытством шли в цирк, на концерты, в кино, и выходили оттуда, вполне довольные представлением или зрелищем, которое приготовили для них такие же труженики сцены, арены, кинопроектора. Я не ерничаю.
Возможно, оказавшись в рабочей среде, мои знакомые замечали, что они пересекли некую грань или черту, которой не замечали, разгуливая по эту сторону проходной?
Резкая черта, тонкая линия, узкая грань - какое емкое понятие, разве нет? Не заметил, пересек, и твоя свобода, а то и жизнь уже под угрозой, за тобой уже следят, а может уже и охотятся, и ты не знаешь, как они выглядят, и чем тебя укокошат - дозой технического спирта или падением в доменную печь.
Скорее всего это будет пожизненное, в режиме, роковым образом измененном, когда ты переступил невидимую черту, чьими зигзагами очерчены хоздворы и промзоны геопатологии.
В притчах тайну охраняет страж. Тайну чужого стажа. Ты с ним не знаком, а он тебя знает.
Вообще-то меня волнует не совсем это. Это можно сформулировать одной строкой - не бери пример с коллектива и не завидуй большинству.
Меня волнует моментальная измена людей, с которыми, ты был в этом уверен, находишься по одну сторону закона. Суровый человеконенавистник оказывается размазней - бредит песенками ранней Пугачевой. А ты был готов разделить с ним подвиг святого террора. Или волевой атлет - девять лет в завязке, вдруг накладывает на себя руки, как последняя "мисима".
После таких разочарований мысли тянутся, как "Лунная миля" в конце "Липких пальцев". Да и как им еще тянуться, только как лунная миля, в её темпе с замедлениями обвалами смысла - молодец, что передумал, молодец, что воздержался, умница, что не клюнул, а то бы влип...
И жизнерадостный карщик улыбнется вам как водитель катафалка в финале "Ворот безмолвия".
Когда всё выключено.
Обесточено.
Всё замерло.
И никого нет.
Она существует, тонкая полоса, через которую на тебя, как на экспонат кунсткамеры, смотрит та или тот, кого ты так долго, непоправимо долго, считал родственной душой, равным тебе человеком, сопереживая ему как самому себе.
И я не удивлюсь, если какой-нибудь злорадный особист докажет мне, что эти люди до сих пор тайно посещают заводские корпуса.
И главное, что разделяет узкая грань, это наличие стажа, и отсутствие стажа. Так враждебно смотрят друг на друга только те у кого его нет, или он есть.
А на балкончике с колесиками разок прокатиться не грех. Зря вы их так.