Лютан явился к нам на двор в тот день, когда я едва поднялся на ноги после измучившей меня немочи. Отец, как назло, в то утро отправился с кем-то из соседских мужиков в кузню. Мы с матерью на дворе развешивали стиранную ей одежу, что она принесла с речки, а Леля с Полелей на огороде пололи гряды.
- Доброго здравия! – прогремел старейшина, показавшись в воротах.
Мать поглядела на меня, и глаза ее стали зелеными, будто трава. Так случалось всякий раз, когда она тревожилась али злилась. Может, мне токмо почудилось, но взгляд ее говорил мне: «Не пужайся, ничего он тебе не сделает! Я с тобою, я рядом».
- И тебе день добрый, Лютан! – вслух проговорила мать, не отрываясь от своего занятия.
Старейшина прошел на двор и присел неподалеку от нас на завалинке.
- Гляжу, ты, Клёна, рубах новых нашила! – усмехнулся он. – Не иначе, как из того полотна, что привез я тебе с базара?
Мать, развешивая рубаху отца, старалась не глядеть на Лютана. Щеки ее покрыл легкий румянец.
- Нашила, - кивнула она. – Токмо Будаю покамест да Велимиру. Нам-то с дочками руки не доходят смастерить…
- Ничего, успеется… - отвечал Лютан, вальяжно развалившись на солнышке. – Хорошо у вас тут! Эка пригревает! Я продрог малость: в погребе нынче долго просидел, порядок обустраивал!
«Пошто ты не околел там, в погребе?!» - с досадой помыслил я про себя и пожалел, что в летнюю пору это невозможно.
- С чем пожаловал-то? – напрямик спросила мать.
- Да так-то у меня к Будаю дельце было, однако ж нету его, судя по всему!
- В кузню он пошел по надобности.
- Вон оно что…
Тут Лютан обратил свой взор на меня.
- Ну, а ты, Велимир, оклемался, никак? Гляжу, вид у тебя здоровый!
- Слаб он еще, - отрезала мать. – Покамест сил не наберется, я его и к речке не пущу! А к тебе на двор тем паче: едва на ноги стал!
- Ох, какая ты строгая, Клёна! – с приторной улыбкой проговорил Лютан. – А сказывал ли тебе Будай, что, когда хмуришься, ты еще краше становишься?
Он воззрился на мать в надежде смутить ее и сбить с толку. Она и взаправду раскраснелась и коротко бросила ему, отвернувшись:
- Не сказывал.
- Так я тебе о том говорю!
Старейшина поднялся и подошел ближе к моей матери. Казалось, мое присутствие ничуть его не смущало.
- Даже не подступайся ко мне, Лютан, с уговорами! Не пущу покамест Велимира никуда. На дворе он мне помогает, а там, глядишь, и в гончарне они с отцом работать начнут.
- Да я и не подступаюсь! – вкрадчиво пророкотал ей в ухо Лютан. – Ишь какая ты со мной суровая!
Он обхватил одной рукой мать за талию, и я хотел было вскочить, дабы помешать ему, но тут с огорода прибежали сестрицы. Старейшина отступил на шаг назад; Леля с Полелей также смутились, завидев его.
- Мы токмо сказать хотели, что выпололи все!
- Ну и славно! Вот умницы! – улыбнулась им мать. – А теперь подите, умойтесь да в доме чистую одежу наденьте. Подолы-то у вас все перепачкались!
Когда сестрицы убежали, мать закончила с бельем и подняла с земли пустую корзину.
- Мне стряпать надобно, Лютан! – сказала она. – Некогда толковать-то. Али еще какая у тебя надобность?
- А то! – ухмыльнулся он. – Токмо об этом с глазу на глаз надобно.
Я не собирался покидать двор, но мать кивнула мне головой:
- Ступай в избу, Велимир! Ступай, я скоро.
Не имея на то никакой охоты, я оставил их наедине. Но до горницы я так и не дошел: дурное предчувствие закралось в душу. Я задержался в сенях, стараясь услыхать хоть что-то из того, о чем Лютан собрался беседовать с матерью.
- Пошто от работы сорванца оберегаешь? – произнес он жестким голосом. – Не девка, чай, Велимир-то! Ему токмо на пользу пойдет, коли покамест у меня на дворе обретаться станет: глядишь, обучится чему полезному!
- Чему ж он может у тебя обучиться, в чем сам Будай не силен? – подивилась мать.
Лютан усмехнулся.
- Да хотя бы с лошадьми управляться! Вы-то их отродясь не держали. А что ж, скажи мне, за мужчина, который не ведает, с какой стороны к лошади-то подойти? Смех один. Верхом ездить уметь надобно: то в жизни пригодиться может.
- Да куда ж ему ездить-то? На базар, поди, не его забота будет снаряжаться.
- Не в том дело. Али желаешь, чтобы окромя горшков ничего более твой сын делать не умел?! Помысли, Клёна: не малец уж он.
- Ведаю, что не малец!
- То-то. Потому трудиться ему надлежит, как любому взрослеющему мужику. Не девка он красная по горницам сиживать. Слушай: пущай оклемается день-два и возвращается ко мне в работники. Покуда Будай немощен, неча ему лодыря гонять! Когда до гончарни дело дойдет – одним богам ведомо. А эдак – все прок какой-никакой с парня. Кормить днем буду досыта, тем у меня бабка Душана заправляет. Мужики его обучат за лошадьми ходить, верхом ездить. Приглядывать за ними станет, чистить, на луг за деревней пастись водить. Да и, окромя этого, у меня нынче дела для Велимира довольно. Один из мужиков моих хворает сильно: гнет его недуг старый, оттого не работник уж он. Подмога ему надобна, ноги чьи-то резвые. Почитай, ни сегодня-завтра рабочие руки я потеряю. Отправляй сорванца ко мне!
- Вот еще! – вскинулась мать. – Я тебе, Лютан, свое слово молвила: слаб мой сын покамест! Ведаешь ли ты, что это по твоей вине Велимир занемог?! Из сил выбился, вот хворь его и одолела!
- Не трепли языком, коли не разумеешь, Клёна! – оборвал ее старейшина. – Пошто на меня наговариваешь? Я тяжелой работой его не заваливал.
- А мне сердце подсказывает, Лютан – не жалеешь ты его! Мал он еще, в возраст не вошел, дабы эдак убиваться! С Будаем они в гончарне трудятся по целому дню, дак отец-то худого не сделает! А тебе у меня веры нету… не по нраву тебе Велимир, ведаю я… потому парня не жалеешь…
- Ты на меня облыжно-то не наговаривай! – разозлился Лютан. – Лукавить не стану: великой любви к твоему приблудному не питаю! Но ежели и получал он когда тумаков – так за дело…
- Отвяжись от него! – сквозь зубы проговорила мать. – Не смей приблудным кликать! Сын он мне, сын! Мы с Будаем его взрастили, и не твоя он забота!
- Моя забота – порядки старые блюсти да обычаи чтить! – прошипел старейшина. – Али позабыла, кому вы обязаны своим тихим житьем-бытьем?! Да мне стоит кивнуть старикам али мужикам нашим, вмиг на совете порешат, что не место тебе с твоим выродком среди нас! Коли и не погонят прочь, дак почтения вам впредь никто не окажет! Волхвы тоже могут свое слово молвить: к богам воззовут, к справедливости Велеса, и тогда уж не видать Велимиру своего оберега! Сын чужака он, не наша кровь! А без благословения Велеса какова участь его в нашем селении? Не получит он одобрения на труд честной, не сыщет своего предназначения. Народ таковых не жалует. С таковыми-то, кто Велесом не мечен, ведаешь, что делается?! Бывали случаи, бывали… ну-ка, припомни!
Мать молчала – вестимо, снедаемая тревогой и своими опасениями. Сам я слыхивал, что путь мужчин, которым Велес не посылает своего благословения, незавиден. Клеймо никчемного и беспутного страшило меня, и я с замиранием сердца помыслил, что же ожидает меня впереди.
- Пошто Велимир тебе покою-то не дает?! Надобна подмога, сыщи по чужим дворам, а моего сына не трогай!
Голос Лютана переменился:
- Да ты, ты мне покою не даешь, Клёна! У-ух, стосковался я по тебе, да Будай нынче дома всякий день! Пошто в толк не возьмешь, что к тебе ближе я подобраться хочу, дабы видаться нам чаще!
Послышалось шумное пыхтение старейшины, а затем строгий голос матери:
- Пусти, Лютан, пусти! Я с тобою враждовать не желаю, но как прикажешь быть?! Никак ты не уразумеешь, что не желаю я твоих ласк, не желаю твоею быть! Муж у меня есть, он мне люб! А ты – старейшина, тебе возразить я прежде не смела! Нынче же иначе все: нету во мне страха. Прямо говорю: отступись, оставь меня!
- Нет! – рыкнул Лютан. – Ишь, как заговорила: «не желаю», «не люб»! Прежде и впрямь сговорчивей ты была! Я твою тайну храню, помни это! Страха у нее нету… А про щенка своего обкумекай! И ему на пользу, и мне своя выгода имеется…
Что за выгода ему от меня, я толком не смекнул, услыхал лишь, как скрипнули ворота. Юркнув в горницу, я стал поджидать мать. Она воротилась спустя какое-то время, и глаза ее были влажными, будто от слез.
- Обидел он тебя? – сквозь зубы вопросил я.
- Не тронул, - мать грустно улыбнулась.
Дождавшись, когда сестрицы отправятся на двор, я проговорил:
- Неладно это, но подслушал я вашу беседу! Пошто Лютан меня к себе в работники просит?
- Думается мне, платить он лишнего не хочет, вот и зазывает тебя за кусок хлеба трудиться! Ты усердием своим показал ему, что пригоден к труду. Опять же, мал еще да послушен, зубами свое рвать не станешь. А ему таковые работники ох как надобны! Но я тебя не пущу к нему, не пужайся.
Вечером, когда я сидел на дворе и мастерил новую стрелу для лука, мимо ворот пробегал Смеян.
- Велимир! – воскликнул он. – Полегчало, никак?
- Угу, - кивнул я. – Но я покамест со двора не хожу: мамка не пускает. Она вовсе уложить меня нынче хотела, да я не дался.
- Эка тебя прихватило… а ты капище наше видал? Расчистили его после пожарища-то, болванов* новых срубили.
- Не видал… недосуг мне было…
- Эх! Сбегаем намедни, а? Покажу тебе. Наши древоделы много дней старались: дубовые болваны нынче стоят! Старейшина сказывал, теперь их ничем не свернешь!
- Неужто допустили тебя глядеть?
- Не-е, мы тайком пробрались, как свечерело. И как же это молния-то в капище ударила? Ох, мамка моя сокрушалась, дурной знак это…
Я, само собой, не стал сказывать Смеяну про то, что видал все собственными глазами. Незачем было никому про то знавать.
- А я вот стрелу вытачиваю.
- Из чего точишь-то?
- Из березы. Отец молодую поросль притащил: из нее мастерю.
- А мой отец сказывает, сосновые стрелы далеко бьют. Древки у них легкие выходят и служат долго! Токмо старая сосна всяко лучше молодой будет.
- Взаправду?
Смеян кивнул:
- А то! Отец у меня охотник, пошто ему врать-то?
- Надобно учесть, - вздохнул я и повесил голову.
- Чего ты?
- Эх, свезло тебе, что отец твой – охотник, и у самого тебя охотничий оберег! Все премудрости лесные постигнешь… и какими стрелами бить, и с чем на какую дичь ходить…
- Свезло али нет, того не ведаю, - шмыгнул он носом. – По мне, так и гончаром быть недурно! Ты вот, в гончарне с отцом пропадаешь, чего токмо не лепите из глины-то! Слыхал я, что глина у нас на речке особая.
- Угу, особая… - угрюмо пробормотал я. – Да мне не в радость в гончарне-то с утра до ночи торчать! От печи эдаким жаром пышет, что дышать трудно. Глина в руки въедается, кожа сохнет, будто кора у дерева. После того трескается, а в трещины коли что попадет – хоть вой от боли. Да вонь еще от красок всяких, коими отец посуду покрывает. Когда в печи-то обжигаем, обгорают они и дюже погано воняют!
Я произнес все это с отчаянием, но Смеян, вестимо, уловил в моем голосе горечь и тоску. Досадливо поморщившись, он проговорил:
- Эка… я и не мыслил, что так тяжко все у тебя…
- О воле я завсегда грезил. О том, что по лесам бродить стану, свежим воздухом дышать, как дед Нечай… али твой отец!
Разговор наш мог и продолжиться, однако Смеян нежданно шепнул мне:
- Гляди-ка…
Я увидал, что к воротам подошла Ладислава. Смеян кивнул ей и поспешил дальше по своим надобностям.
«Эх, пошто он оставил меня с ней наедине?! – с досадой помыслил я. – Пошто она явилась-то?!»
Ладислава, не говоря ни слова, вошла на двор и приблизилась ко мне.
- Будь здоров, Велимир! – произнесла она. – Ты уж на ногах, я гляжу?
Я с подозрением уставился на нее. Никогда прежде она первая не желала мне доброго здравия, да еще столь миролюбиво.
- Вот… оклемался потихоньку… - буркнул я.
Ладислава присела со мною рядом. Скосив глаза, я приметил, что она крепко сжала руки на коленях, будто бы волнуясь, хотя с чего бы ей было волноваться! Дочери Лютана все дозволялось и уж ей-то бояться было некого и нечего.
- Пошто ж в работники к отцу идти не желаешь? – спросила она вдруг.
Я в изумлении поднял взор. Девка не глядела на меня – она глядела прямо перед собой, но я будто бы почуял, что глаза ее полны тревоги.
- Это он тебя ко мне подослал? – не сдержался я. – Где ж видано, чтобы сама дочь старейшины вдруг обо мне беспокоилась!
Голос ее прозвучал резко:
- Отец не посылал меня никуда. Сама я пришла. Сильно ты хворал, как я слыхала.
- Неужто тебя это опечалило? – оскалился я.
И тут же пожалел об этом: Ладислава быстро взглянула на меня, и глаза ее сверкнули. Вернее, сверкнул один здоровый глаз, не прикрытый прядью волос. В его серой глубине будто вспыхнули голубо-зеленые искорки, точно от пламени.
Я ждал, что вот-вот разразится гроза, и дочь Лютана покажет мне, на что способна. Ждал ее разгневанного возгласа, насмешливых слов, к которым так привык. Но, вместо этого Ладислава улыбнулась мне одними уголками губ.
Страшной получилась ее улыбка. Страшной своей вымученностью, неожиданностью и… горечью. Видно было, что она борется с собой, стараясь не обнажить свою настоящую сущность, и это дается ей неимоверно тяжело.
- Хворых мне завсегда жалко, - произнесла она каким-то чужим голосом. – Но боги милостивы! Вот и прошла твоя немочь.
- Навроде того… - пробормотал я, сбитый с толку.
Как себя вести с Ладиславой, я еще не смекнул. Чутье подсказывало мне, что неспроста она вдруг эдак подобрела ко мне.
«Неужто и впрямь я по нраву ей?!» - закралась в голову страшная мысль. Но я тут же отогнал от себя это предположение. Более вероятным мне казалось то, что Ладислава просто играла со мной, как кошка с мышкой, али пыталась в доверительной беседе выведать что-то для отца. Я насторожился еще больше.
- Так пошто к отцу в работники не идешь? Али от дела лытаешь? – усмехнулась, наконец, она с привычной гримасой.
- Отец скоро руку излечит, и мы с ним в гончарне с утра до ночи будем! – пожал плечами я. – Пошто мне к отцу твоему в работники идти? Свое ремесло у нас имеется.
- Покуда вы за горшки ваши приметесь, довольно воды утечет! Я слыхала, отец обещал тебя к лошадям приучить. Напрасно в отказ идешь.
Ладислава задела меня за живое. Приметив кислую улыбку на моем лице, она добавила:
- Потому я бы на твоем месте хорошенько помыслила!
«Кабы не Лютан это был, а кто другой, я бы, не задумываясь, дал добро!» - пронеслось у меня в голове. Вслух же я сказал:
- То отец мой решать станет. Коли сочтет, что так надобно, я его послушаюсь.
- А сам пошто решить не желаешь? – усмехнулась она.
Во мне начинала закипать злоба. Но я помнил, что вступать с Ладиславой в споры – гиблое дело. Потому ответил:
- Сам решать стану, когда четырнадцатую зиму свою встречу и оберег у Веданы получу. А покамест я отцу во всем подвластный.
- И не токмо отцу! – многозначительно вскинула подбородок она.
Я начинал узнавать в девке ту самую дочь старейшины, которая была мне очень хорошо знакома.
Ладислава поднялась, собравшись уходить, но вдруг взгляд ее упал на маленький кожаный мешочек, висящий на моей шее.
- Что это у тебя? – спросила она.
- Это? – я опустил глаза. – Это мой… мой оберег…
- Оберегами мужчин бабка Ведана одаривает! – усмехнулась Ладислава.
- Верно. А это другое. Подарок это.
- Чей же? – девка прямо-таки вцепилась в меня взглядом.
- Весняна мне смастерила, - брякнул я простодушно. – Дабы дух и тело мои оберегало то, что внутри.
Ладислава изменилась в лице. В то мгновение мне стало явно не по себе.
- И что ж там внутри? Покажи мне! – приказала она.
- Н-не могу… - я прижал к груди мешочек ладонью. – Токмо я про то ведаю…
- И Весняна? – скривилась дочь Лютана.
Я кивнул.
Ладислава некоторое время медлила, будто боролась с самой собой, а затем вздернула нос и сказала:
- Пора мне. Недосуг языком чесать.
И, не поспел я слово молвить, она выбежала со двора.
Той ночью у отца с матерью был долгий разговор. Они сызнова сидели за столом при свете лучины и вымачивали увечную руку отца в свежезапаренных травах. Мать готовила в ступке свежую притирку. Леля с Полелей уже спали, а я дремал, уткнувшись в бревенчатую стену.
- Сказывал я тебе, Клёна, что ничего дурного в том нет, ежели Велимир у Лютана покамест потрудится! – говорил отец. – Я раньше осени не работник… эх… немочь проклятая…
- Ну уж нет! – воскликнула мать. – Не пущу я сына к нему, хоть режь меня! Уморит Лютан его, как есть, уморит…
- Да пошто ему морить-то парня?! – недоумевал отец. – Коли ему работники надобны, ничего он ему не сделает! А Велимир, глядишь, чему полезному научится…
- Ты так потому молвишь, что сам Лютана боишься! – не выдержала мать. – Слова ему поперек молвить не можешь!
- Молчи… - сквозь зубы проговорил отец.
- Велимир захворал недаром! Знать, у старейшины на дворе несладко…
- Будет уж тебе под подолом парня прятать! – разозлился отец. – С него не убудет!
- Ты молвишь так потому, что не кровный сын он тебе! – со слезами воскликнула мать.
- А заради кого, по-твоему, я терплю это все от Лютана?! – голос отца задрожал от гнева.
Горло мои сдавили подступающие слезы. Никогда прежде еще отец с матерью так не противостояли друг другу. Я не выдержал, вскочил с лежанки и вскричал, обуреваемый отчаянной решимостью:
- Пойду я! Пойду к нему в работники! Токмо не бранитесь!
На следующее утро, едва солнце встало, я порешил сбегать на край леса и приискать старую сосну с крепкими сучьями, дабы отец мог срубить их для меня. Мысль о сосновых стрелах после разговора со Смеяном не давала мне покоя.
Ночью было решено, что спустя пару дней я отправлюсь в работники к Лютану до осени. Потому я упросил мать отпустить меня ненадолго в лес: очень уж стосковался я по воле, по лесному уединению. Она поначалу настаивала на том, чтобы мы шли с отцом, но тому нежданно понадобилось отлучиться по делу, и я убежал один. И был весьма рад этому.
Бродил я по краю леса долго, но подходящей сосны мне так и не встретилось. Вокруг росли либо молодые сосенки, либо такие высокие, крепкие, рыжествольные, что и дотянуться-то до их кроны было нельзя.
Солнце просачивалось сквозь деревья, пение птиц и шум листвы убаюкивал слух. Я остановился, запрокинул голову и закрыл глаза, вдыхая в себя запах леса, впитывая его звуки и вслушиваясь в его шепот.
Вдруг позади меня треснул сучок. Я вздрогнул и резко обернулся: позади меня стояла знахарка Ведана. В одной руке она держала туесок, прикрытый тряпицей, другой опиралась на посох. Седые пряди ее волос выбивались из-под криво повязанного платка, на лице застыла улыбка.
- Никак сыскать чего пытаешься? – вопросила она меня и подошла ближе, прихрамывая.
- Да я… я сосну особую ищу… мне это… стрелы надобны… - пробормотал я.
- Ведаю я, где таковое дерево растет, - кивнула Ведана. – Показать могу.
- Взаправду ль?
- А чего не показать-то! – усмехнулась знахарка. – Поди за мной! Есть такая сосна в нашем лесу: то недалече от моей избушки-то.
Я просиял и хотел было молвить слова благодарности, но вдруг бабка Ведана переменилась в лице, побелела и покачнулась. Не поспел я опомниться, как ноги ее подкосились, и она рухнула на мягкий зеленый мох…
_________________________
Болваны* – (дословно в Древней Руси – грубо отесанные куски древесины) – языческие идолы на капище, статуи славянских богов, срубленные из дерева или выточенные из камня (прим. авт.).
Назад или Читать далее (Глава 20. Сила трав)
Поддержать автора: dzen.ru/literpiter?donate=true