Глава 23
Я чувствовал, как усталость въелась в самую суть моего бытия. Каждое утро начиналось с того же тяжёлого ощущения – будто целый мир, немой и безжалостный, наваливался на мои плечи, требуя от меня сил, которых у меня больше не было. Жизнь, которую я долго считал плодом своего усердия и разума, стройной и плодотворной, на деле оказалась хрупкой конструкцией, крошившейся с каждым днём. Я, человек, свято веривший в порядок и контроль, вдруг осознал, что стою на зыбкой почве, где всё, что казалось важным и значимым, стало пустым звуком, пустотой, замаскированной под смысл.
Я искал в себе прежние источники мотивации, но они пересохли, как старый колодец в знойную засуху. Мир вокруг потускнел, краски поблекли, всё стало однообразным, глухим и тяжёлым. Я чувствовал себя истощённым до предела, словно выжатым досуха, но продолжал это игнорировать, как человек, идущий под дождём и убеждающий себя, что это просто роса.
Меня воспитали по канону старой школы – быть достойным, добропорядочным, твёрдым, достигать, добиваться, однажды стать не только успешным, но и хорошим мужем, отцом, примером. С юности я жил под светом этих ожиданий, как под прожектором: старался, строил, гнул спину, – чтобы они могли мною гордиться. Но всё рухнуло в тот день, когда я, восемнадцатилетний мальчишка с дрожащим голосом, сказал родителям, что стану отцом. Их глаза, полные непонимания и разочарования, до сих пор стоят передо мной. Тогда я понял, что остался один. Тогда я по-настоящему повзрослел.
С этого момента моя жизнь стала бесконечной гонкой: я должен был быть кем-то значимым, не ради себя – ради неё, моей дочери, моего солнца. Я гнался за успехом, словно бегун по кругу, не замечая, что цель ускользает. Я окончил престижный университет, поднялся на вершину бизнеса, стал владельцем компании с международным именем. Купил особняк, машины, окружил себя символами победы, чтобы убедить себя, что всё это – ради неё. Что лучший отец – это отец с золотой картой и графиком, расписанным до минуты.
Ирина выросла. Уехала учиться. Начала свою жизнь, как и должно быть. Я гордился ею, горжусь до сих пор, она стала невероятной женщиной. Но когда хлопнула за ней дверь – осталась тишина. Дом, полный света и гулкого смеха, стал просто стенами. А я остался в нём – один. Одинокий, как забытая игрушка на чердаке. Состояние, которое раньше я считал размышлением, стало моей новой реальностью. И впервые в жизни я понял: я больше не знаю, зачем живу.
Всё изменилось, когда в мою жизнь вошла она. Мария. Моя девочка. Так я её называю про себя, тайно, будто это имя священно. Она появилась тихо, непринуждённо, как первый солнечный луч после долгой зимы, и принесла с собой нечто, что перевернуло меня изнутри. Я не могу до конца объяснить, что именно произошло, но будто кто-то распахнул окно в комнате, где я провёл всю жизнь в темноте. Я увидел свет. И понял, что был слеп.
Мой ум отчаянно сопротивлялся. Он отмахивался, спорил, обвинял, пытался стереть это чувство, как мел с доски. Я не имел права чувствовать то, что чувствовал. Но сердце уже сделало выбор – молча, не спрашивая разрешения. Оно отдавалось без остатка её присутствию, её голосу, её взгляду, её живой манере быть собой. Думал, что любовь – не про меня. Думал, что всё это – для других. Но Мария... Мария была исключением из всех правил.
И всё же я остался в клетке, построенной моим собственным рассудком. Смелости не хватило. Страх пересилил. Я отступил, как трус. Сказал себе, что это просто временно, что могу отвлечься, забыться. Погрузился в работу, удвоил нагрузки, и когда этого стало недостаточно – вернулся к той, кто всегда была рядом. Кристина. Она не задавала лишних вопросов. Она была рада, что я снова зову её на встречи. Ей нравилось моё общество, а мне нужно было чьё-то. Не по любви – по необходимости. Лекарство, чтобы забыться. Отвлечься от настоящего. От Машиного света.
Но всё это – лишь тени. Пустота, завёрнутая в шелковую обёртку. Истинная радость была там, где я боялся оказаться – рядом с Машей. Я нашёл в ней нечто редкое, почти забытую роскошь – душевный покой. Она стала ответом на вопрос, который я даже не знал, что задаю. Не искал её – но нашёл. И теперь хотел только одного – обнять её и больше никогда не отпускать. Сделать её частью своей жизни, быть рядом, быть её домом.
И всё же я знал, что не могу. Мой разум напоминал мне каждую минуту: почти 40 лет– не восемнадцать. Она ещё только на пороге жизни, только узнаёт себя. А я? Я слишком стар, слишком измучен, слишком ранен. И к тому же, Бог свидетель, она слишком невинна, слишком хрупка. Как я могу позволить себе быть причиной её боли? Что подумают её родные, мои близкие? Это было бы безрассудно, недопустимо, словно идти по льду весной – шаг, и ты провалишься.
Я не могу. И всё же не могу забыть. Вот такая ирония – жить с сердцем, полным любви, и с руками, которые не могут дотянуться.
Сегодняшний день с самого начала был каким-то искривлённым отражением– искажённым зеркалом, где всё выглядело знакомо, но жутко перекошено. С первых минут, как только я открыл глаза, мир будто ополчился против меня. Ничто не клеилось: кофе пролился, телефон висел, бумаги терялись, а сотрудники умудрились вывести меня из себя за каких-то полчаса. Внутри всё кипело, и с каждой минутой нарастало желание просто завыть от ярости и убежать куда подальше – к чёрту на кулички, лишь бы подальше от людей и их глупых разговоров.
Уйти с работы раньше обычного оказалось решением даже не трудным, а неизбежным. Я понимал: если не окажусь дома в ближайший час, то окончательно сорвусь. Мне отчаянно нужна была тишина, одиночество, стены, которые не задают вопросов. Квартира встретила меня гулкой пустотой. Ни звука, ни запахов еды – ни следа Марии, которую я ожидал увидеть на кухне, суетящейся у плиты, или на диване, читающей под пледом. Сердце кольнуло странное чувство. Подкрались нехорошие мысли – одна другой тревожнее – но я сдержал их и решил просто подождать. Всё выяснится, когда она вернётся с работы. Я надеялся на это.
Звонок в дверь раздался резко, почти грубо, как если бы кто-то вломился в мой момент покоя. Я не ждал никого, поэтому шагнул к двери настороженно. Когда открыл, то от удивления слегка отшатнулся: на пороге стояла Кристина, небрежно облокотившись на косяк, с улыбкой до ушей и бутылкой вина, словно собиралась на вечеринку.
– Кристина? Что ты, чёрт возьми, делаешь у меня дома? Кто тебя впустил? – спросил я, не скрывая раздражения. Я терпеть не мог неожиданных гостей, а особенно – таких, как она.
– Хотела сделать тебе сюрприз, милый, – ответила она с притворной невинностью. – Звонила тебе целый день, но ты игнорировал меня...
Правда, я действительно не отвечал. Не хотелось слышать её голос, особенно сегодня.
– Тебе не стоило приходить, – сказал я жёстко. В любой момент могла вернуться Мария.
Кристина склонила голову набок, губы изогнулись в хитрой усмешке.
– Почему такая спешка? Что-то скрываешь, Вадим? – произнесла она, медленно поднимая бровь.
И прежде чем я успел что-либо ответить, она ввалилась в квартиру, как ураган, оставляя за собой аромат дорогих духов и стук каблуков по паркету. Я сжал зубы. Её манера вторгаться в чужое пространство всегда выводила меня из себя.
– Мне не нравится, когда вторгаются в мою жизнь без спроса, – бросил я ей вслед, идя за ней на кухню, где она уже вовсю возилась с пробкой от бутылки.
– Не начинай, Вадим, – произнесла она тоном, будто мы были в любовной драме, где всё предрешено. – Я пришла, чтобы поднять тебе настроение. Мы можем провести время гораздо интереснее, чем препираться.
Скажу честно – я немного дрогнул. Пожалуй, её самоуверенность была заразительна. Но тревога, как тень, всё ещё висела надо мной.
– Тебе лучше уйти... – пробормотал я, глядя на дверь. В любой момент могла войти Мария, и тогда объяснениям не было бы конца.
Кристина, конечно же, проигнорировала мои слова. В её руках появились два бокала – хрустальные, прозрачные, наполненные вином тёмно-рубиново цвета. Одним плавным движением она протянула один мне.
– Расслабься, – сказала она ласково, – разве в этом есть что-то плохое?
Я взял бокал. Вино было моим утешением, моим побегом – быстрым, как затяжка сигареты, и таким же временным. Я выпил всё сразу, почти не почувствовав вкуса. Хотя он был прекрасен – один из тех, что мы когда-то пили в лучшие дни.
Я хотел ещё. Хотел забыться, хотел тишины внутри себя. А Марии не было. Только пустая квартира, Кристина, вино и звуки, которых я не хотел слышать.
Я даже не успел полностью осознать, что произошло – её руки оказались на моих, губы прильнули к губам, и она с жадностью потянула меня к себе. Всё произошло стремительно, как на гололёде: стоишь – и вдруг уже летишь. Желание, напряжение, искра. Мы были на грани.
И вот в этот самый момент, когда наши тела почти растворились друг в друге, вспыхнул свет.
Я замер.
Как удар в грудь – взгляд Марии. Она стояла в дверях, и её голубые глаза, обычно светлые и спокойные, теперь были как зимнее небо перед бурей – холодные, ранимые и неумолимо осуждающие. Боль, которую я увидел в них, не нуждалась в словах. Она будто прошла сквозь меня, разрезав пополам всё, чем я был. И я впервые за день по-настоящему проснулся.
– Что эта девчонка делает здесь, Вадим? – прозвучал резкий, почти режущий слух голос Кристины, словно удар колокола в полночь.
Я перевёл взгляд на Марию. Она стояла как вкопанная, сжавшись в плечах, будто её окатили ледяной водой. В её глазах застыл страх – живой, подлинный.
– Она живёт здесь, – сказал я без обиняков, прямо и уверенно, не желая оставлять пространство для догадок и недомолвок.
– Что ты сказал? – Кристина стремительно вскочила с дивана, будто пружина сработала под ней.
– Всё именно так, как ты слышала, – ответил я, начиная натягивать рубашку. – Мария учится в университете. Город незнакомый, жильё дорогое, и я предложил ей остановиться у меня. Здесь. В этом доме.
– Значит, теперь ты стал нянькой для бедных студенток? – ядовито усмехнулась она, скрестив руки на груди. Я молча покачал головой.
– Прекрати нести чепуху, Кристина. Тебе пора уходить, – сказал я, наклонившись за её сумкой, которая валялась на полу, и протянул её ей.
– Я не собираюсь никуда идти! – воскликнула она, топнув ногой, как капризный ребёнок, которому отказали в конфете. – Я твоя девушка, и эта... эта девчонка должна немедленно покинуть твой дом!
Я чуть не потерял равновесие от неожиданности – слышать из её уст подобное заявление было, мягко говоря, сюрпризом.
– Кристина, мы не пара. Я говорил тебе это тысячу раз. Мы – это было... мимолётно. А теперь, пожалуйста, уходи, – мой голос стал жёстким, но без истерики. Я держал себя в руках. Пока.
Но её это только разозлило.
– Ты, мелкая интриганка! – заорала Кристина, резко шагнув к Марии и буквально ткнув пальцем ей в лицо. – Не строй из себя овечку! Я вижу, что ты задумала. Ты охотишься за моим мужчиной, ты, нищая уродливая студенточка!
В груди у меня всё перевернулось. Мои виски запульсировали, как барабаны на марше. Она посмела... Она посмела говорить так о Марии, моей тихой, доброй, испуганной девочке?
– Кристина! – рявкнул я. – Не смей больше произносить такие слова. Не при ней. Не в этом доме!
– Да ты просто слепой! – истерично закричала она. – Ты не видишь, как она смотрит на тебя? Как будто ты – центр её вселенной!
Мария съёжилась, словно каждое слово было ударом по телу. В её глазах блестели слёзы, и это рвало мне душу. Я не хотел, чтобы она проходила через это. Ни за что.
– Прости... – прошептала она едва слышно, опустив взгляд.
– О, не начинай ты этот театр, – взвыла Кристина. – Фальшивые слёзы тебе не помогут, проныра! Я предупреждаю – держись подальше от Вадима, или тебе не поздоровится!
– Довольно! – закричал я. Всё внутри меня вскипело. Я подошёл к Кристине, схватил её за руку – аккуратно, но с решимостью – и повёл к выходу.
– Отпусти меня! Ты что, с ума сошёл? – визжала она, пытаясь вырваться.
Мы дошли до лифта. Я нажал кнопку вызова с такой силой, будто хотел пробить металл насквозь. Когда двери разъехались, я втолкнул её внутрь, сам вошёл за ней, не отпуская.
Моё сердце грохотало в груди, дыхание было прерывистым, ладони вспотели, а во всём теле бушевал гнев.
– Я не хочу больше тебя видеть, Кристина. Я говорил тебе с самого начала: между нами ничего серьёзного. Ни обязательств, ни чувств. Но ты решила иначе. И теперь всё разрушено. Не ищи меня. И держись подальше от Марии.
Глаза Кристины налились слезами, она выглядела растерянной и почти жалкой, её волосы растрёпаны, макияж потёк, будто сама её маска разрушалась на глазах.
– Ты... ты влюблён в неё! – выпалила она.
– Это не имеет значения, – резко отрезал я, не желая продолжать этот театр.
– Имеет! Потому что я люблю тебя, Вадим! Почему она? Почему не я? Она – никто! Бедная, без роду и племени! Она хочет только твоих денег!
– Замолчи, – прошипел я. – Ты не имеешь права так говорить. Ты ничего не знаешь о ней.
– Я видела, как ты на неё смотришь, – прошептала она. – Слишком нежно, слишком пристально... Ты любишь её. Но ты ещё пожалеешь. Она разобьёт тебе сердце. Она обманет тебя. И тогда ты поймёшь, кто был всегда рядом.
– Мне всё равно, – сказал я, холодно, словно лёд проступал в голосе. – Мне плевать, что ты думаешь.
Лифт остановился. Мы оказались на парковке. Металл дверей разъехался со звоном, как завеса, закрывая акт этой драмы.
– Я ухожу, – злобно прошипела Кристина, выходя. – Но запомни, Вадим... ты ещё вернёшься ко мне.
Я не ответил. Даже не посмотрел ей вслед.