Продолжение памятных записок Николая Николаевича Муравьева-Карского
Атаку мою все видели, Паскевич (Иван Федорович) похвалил меня и спросил, "жарко ли было и какое я сделал сравнение между персами и турками". Я отвечал ему, что "последние не в пример упорнее первых дерутся".
В течение ночи, турки несколько раз открывали ружейный огонь по карабинерам, но Фредериксу (Борис Андреевич) приказано было "оставить место, так как оно было слишком близко к крепости и его трудно было удержать без больших сил".
После возвращения моего к Паскевичу ночью, он вскоре уехал в лагерь, поручив мне "начальство над всеми войсками, оставшимися на левом берегу реки и на высотах". Мне сказано было, что "уже приступлено к строению батарей и редутов", но никто не мог мне в темноте указать, где их отыскать, равно как и войска, занимавшиеся сими работами.
Говорили только, что "подполковнику Эспехо (Аким Михайлович) поручены распоряжения о построении оных". Надлежало отыскать и войска, и редуты, и Эспехо.
После долгих исканий, я наткнулся на батальон Ширванского полка, коего одна половина лежала при ружьях, а другая работала. При батальоне был полковой командир полковник Бородин (Афанасий Иванович), известный любимец Паскевича. Никто не был предупрежден, что мне было поручено начальство в эту ночь. Я объявил о сем Бородину. Надобно было отыскать его другой батальон, который также строил редут, и я просил его съездить со мной туда.
Я удивился, когда Бородин, вместо того, чтобы исполнить просьбу мою, которая была не иное что, как приказ начальника, отозвался "невозможностью отлучиться от места". "Поручите здесь работы батальонному командиру, сказал я, и поезжайте со мною; вам надо в обоих местах быть". "Уже этого я никак не могу сделать", отвечал Бородин.
Видя, что приказы мои не действуют на человека, безрассудно полагавшегося на покровительство главнокомандующего, я сказал, что "хотя моя обязанность и заставляла меня отказать ему немедленно от командования полка, но что я сего не делаю единственно из уважения к главнокомандующему, которого огорчит известие о поступке полковника Бородина; а он должен знать, сколько повиновение важно в военной службе и каким последствиям подвергает нарушение оного".
"Как вам угодно, говорил он, я ехать не могу".
Я уехал один. Вскоре я нашел и другой редут, который работали Ширванцы. Я не мог себе объяснить причину, побудившую Бородина к подобному ослушанию. Личных неудовольствий между нами до тех пор никаких не было.
Я не мог судить в эту ночь о положении укреплений. Полагали, что они заложены слишком далеко от крепости, что и оказалось на другой день, ибо батарейные орудия едва добрасывали гранаты в неприятельский укрепленный лагерь. Многие не долетали; турецкие же орудия достигали нас ядрами, хотя и не цельными выстрелами. Полагаю причиной не одну величину калибра, но и длину орудия, чему я приписываю дальний полет турецких ядер.
Паскевич однажды говорил, что "главная сила крепостей заключается в вышине и толщине стен и глубине рва, а дальность выстрелов артиллерии в длине орудия". В этом случае суждение Паскевича я готов принять за справедливое, хотя оно и противно общему мнению.
Я провел почти всю ночь в объездах по войскам, облегавшим крепость Карс. На другой день должна была ко мне прийти смена из лагеря, состоящая из бригады генерал-майора Берхмана (Еремей Евстафьевич); но до ее прибытия, 21-го числа, неприятель опять занял гору, с коей я его накануне ввечеру сбил и которую полковник Фредерикс оставил, по данному ему главнокомандующим приказу, перед рассветом.
Противоположная с нашей стороны высота занималась Грузинским гренадерским полком с двумя конно-линейными орудиями, из коих изредка пускалось несколько ядер в неприятельский укрепленный лагерь, стоявший на самом берегу реки Карс-чая; выстрелы удачно ложились в палатки турецкие, куда батарейные орудия, ниже стоявшие, едва досылали свои ядра. Я почти убедился, что "батарейная артиллерия почти не имеет преимуществ перед легкой".
Конно-линейной полуротой командовал казачий есаул Зубков, человек бойкий, необыкновенной храбрости. Зубков не любил употребления диоптрии при наведении орудия и заменял оную двумя указательными пальцами, которые ставил вместе в отвесном положении и целил через оные.
В таком положении стояли мы до полудня, пока не пришла ожидаемая смена. Неприятель, иногда пускал к нам ядра и гранаты, но мало причинял вреда; когда же я объезжал линию, то провожал меня всякий раз выстрелами из своих орудий; иногда и картечью, которая около меня ложилась, но никого не задела.
На возвышении, против застрельщиков Грузинского гренадерского полка, залегших в камнях, спускались в лощину смельчаки или, лучше сказать, отчаянные турки, которые останавливались на ружейный выстрел от нас, стреляли по нас и после того, махая саблями, вызывали нас на единоборство в самых бранных выражениях.
Им отвечали ружейными выстрелами, осыпали пулями, которые в них не попадали. Турки ругались над нами, прыгали и, уходя в свои укрепления, не переставали грозиться саблями и смеяться над нами.
По прибытии Берхмана, я повел его по всей линии. Свита, нас окружавшая, умножилась. Турки, уже заметили меня по большому рыжему коню с серебряным убором и открыли огонь. Адъютанты Берхмана наклонялись, и он, укоряя их, грозил им, что "первому, который наклонится, он сам пустит камнем в лоб".
Теперь приступаю к описанию самого неожиданного взятия Карса приступом.
С вечера, 21 июня, мне приказано было "взять по 800 человек с каждого полка моей бригады и приступить ночью к построению главной батареи". Для осторожности, дабы движение наше было скрыто в темноте ночи, мы сняли с фуражек белые чехлы, которые приделаны были во всех полках для предохранения людей от солнечных лучей и которые ночью могли быть издалека замечены неприятелем.
Одна половина людей была назначена для работ, а другая в прикрытие рабочих, к коим присоединены еще были 2 легких орудия.
С прибытием на назначенное место, я расставил часть людей по работам, другую же поставил несколько позади за каменьями, на коих строили левый фланг батареи, для прикрытия оной. Впереди рабочих я положил густую цепь застрельщиков, со строгим приказанием отнюдь не стрелять без приказания, дабы скрыть работы наши от турок.
Не менее того, стук инструментов о камни или разговор, который нельзя было совершенно удержать, возбудил внимание неприятеля. Сперва они пустили по нас несколько ружейных выстрелов, после того выстрелили несколько раз картечью.
На эти выстрелы не было дано никакого ответа, и беспечный неприятель наш убедился, что перед ним никого не было и оставил нас в покое продолжать нашу работу, коей шум еще был более прикрыт необыкновенным ревом, который турки поднимали во всей крепости, вероятно для возбуждения своей бдительности.
Кто служил в войнах против турок, тот должен иметь понятие о сем необыкновенном реве их, схожем с ржанием лошадей и в полном смысле слова страшном и странном по дикости и разнообразии голосов, производящих его безостановочно.
Внимание турок, было кроме того, еще отвлечено двумя фальшивыми атаками, произведенными на флангах Раевским и Бородиным.
Работы на моей батарее продолжались с необыкновенной деятельностью; я не отходил ни одной минуты во всю ночь от рабочих, надеясь до восхождения луны сколько-нибудь прикрыться; ибо я не мог полагать, чтобы турки не открыли меня, тем более, что шум с нашей стороны все усиливался, особенно когда привезли из лагеря орудия и мортиры для вооружения батареи, которая еще не была готова.
Луна взошла, осветила нас и все-таки нас не заметили; перед светом, турки в крепости успокоились, рев их прекратился, они, по видимому, беспечно заснули, и я успел к свету 22-го числа поставить все свои орудия, коих было, помнится мне, до 14-ти, разного калибра, кроме двух мортир.
Теперь предстоит самая занимательная минута, решившая взятие Карса, коей никто не ожидал в этот день. Я не пишу военную историю турецкой войны, а записки о происшествиях, а потому изложу здесь все происшедшее на моей батарее, куда приехал напоследок и сам главнокомандующий.
Едва вышина бруствера начинала прикрывать рабочих на моей батарее в тех местах, где почва была удобнее для работы, как стал показываться свет, 23-го числа (июня 1828), и неприятель, заметив нас, открыл по нас огонь из орудий. Мы отвечали, и через четверть часа все орудия крепости и цитадели были обращены на нас.
Я действовал равно из всей своей артиллерии по турецким укреплениям, и обоюдный огонь продолжался более четырех часов сряду. Вряд ли мне случалось во всю свою службу быть когда-либо в сильнейшем огне, как в этот день, и мы бы не выдержали еще более двух часов: ибо бруствер и амбразуры во многих местах были почти совершенно разрушены неприятельскими ядрами, которые начинали уже бить нашу артиллерию и людей, но неожиданным образом обстоятельства переменились.
Князь Вадбольский (Иван Михайлович), которого солдаты называли Николаем Чудотворцем, как по сходству его с угодником, так и по военным доблестям души его, находился в то время на батареях, устроенных на левом берегу реки, насколько отдаленных от крепости; с ним был и Бурцев (Иван Григорьевич).
Желая что-либо предпринять, они послали полковника Миклашевского (Александр Михайлович) с двумя ротами егерей занять кладбище, находившееся неподалеку от неприятельского лагеря, что и было исполнено беспрепятственно; но егеря не удовольствовались сим и почти безостановочно бросились с Миклашевским на укреплённый лагерь, в коем было два орудия и из коего прикрытие удалилось в предместье от флангового, по действию нескольких орудий моей батареи.
Атака их удалась, орудия и лагерь были взяты приступом, но вслед за этим турки сделали сильную вылазку из предместья, выслав до 2000 пехоты, которая неслась, с холодным оружием в руках и с ужасным криком, вперед. Я действовал по ним гранатами и картечами через реку во фланг, но не мог остановить их стремления; они опрокинули левый фланг наших застрельщиков и погнали их назад к кладбищу, нанося им значительный урон.
Правый же фланг, при коем находился Миклашевский, удержал свое место в турецком укрепленном лагере, или, лучше сказать, был окружен и оборонялся. Наших было тут, как мне говорил сам Миклашевский, не более 80 человек, но в то же время Вадбольский отрядил 42-й егерский полк, который встретил сперва бегущих и остановил неприятеля.
42-ые егеря, подходя колонной быстрым шагом, несколько растянулись и открыли батальонный огонь из колонны, стреляя вверх без всякого вреда неприятелю. Один батальон егерский 42-го полка принял вправо по реке, вместо того, чтобы идти прямо, на поддержание сражавшихся в турецком укреплении.
Не полагаю, чтобы движение это было намеренное, но думаю, что направление сие было последствием нерешимости людей или батальонного командира, которые, подвигаясь вперед, прикрывались крутым, скалистым левым берегом реки, но когда они уже стали подходить к тому месту, над коим Миклашевский держался, то турки, преследовавшие бежавших, были уже на берегу скалы, к коей прижали наших.
С неимоверной храбростью егеря, повернув налево, полезли на скалы, на которые очень трудно было взбираться, кроме того, что их встречал над головами разъярённый неприятель. Но ничего их не остановило, они вступили на верхнем краю скалы в рукопашный бой с турками.
Все дело было очень хорошо видно с моей батареи, и я был свидетелем боя. Люди смешались толпами, наши кололи штыками, турки саблями рубились, это продолжалось несколько минут, - наши одолели, турки бежали опять через свою батарею в предместье, и Миклашевский был выручен.
Но вместе с турками ворвались и наши в предместье, ибо успешное действие это, нечаянно случившееся, было немедленно поддержано Вадбольским, пославшим артиллерию во взятый турецкий лагерь, которая начала действовать по предместью. Бурцев взял часть пехоты, вошел в предместье, из коего повернул налево и атаковал башню Темир-пашу, которую вскоре и взял.
В самом же предместье открылось сильное стрелковое дело, ибо турки защищались на улицах и в домах, но были везде опрокинуты сильным натиском нашей пехоты. Первая атака Миклашевского на кладбище началась около половины одиннадцатого часа утра.
Паскевич еще был все в лагере и слушали канонаду. Дело Миклашевского не продолжалось более получаса, и когда уже наши вступили за рекой, на берегу скалы, в рукопашный бой с турками, тогда главнокомандующий приехал ко мне на батарею, где еще продолжался весьма сильный огонь. Он слез с лошади, остановился на левом шланге батареи, на самом открытом месте и увидел за рекой опрокинутый левый фланг Миклашевского и происходящий бой на берегу скалы.
Паскевича обдавало ядрами, он не робел, но пробыл некоторое время в обыкновенном своем, в таких случаях, положении, то есть, как человек, изумленный нечаянностью, не знающий, что предпринять и ожидающий чьего-бы ни было совета или предложения, чтобы поправить дело и вывести его из такого затруднительного положения, в коем он находился, не умея сам ничего ни придумать, пи приказать.
Я подошел к нему в эту минуту. Вместо ожидаемой мной благодарности начальства "за успешное построение и удержание батареи в течение 4 часов под самым сильным огнем", он разразил на меня гнев свой и с самым оскорбительным возвышением голоса, показывая на бой, спрашивал меня: "Что это значит? Кто это приказал? С какого повода сделалось без приказания его? Как смели?".
Мне нечего было отвечать, ибо я знал только свою батарею с прикрытием и не имел никакого участия в молодецкой атаке, произведенной за рекой по распоряжению князя Вадбольского и Бурцева, решившей в сей день, против всякого гадания, взятие Карса.
Я отошел от него несколько шагов, дабы отдать какое-то приказание через офицера, находившегося у меня на ординарцах, Эриванского карабинерного полка прапорщика князя Ратиева, и в то самое время, как я с ним говорил, неприятельское ядро, пролетевшее мимо меня, оторвало левую руку у сего офицера.
Я видел сам выстрел из орудия, стоявшего на угловой башне, и слышал весь полет ядра, от коего, казалось, можно бы даже уклониться и с тех пор перестал верить общему сказанию, существующему в войсках, что "виденный и слышанный выстрел из орудия идет уже мимо".
Ратиев схватил левую размозженную руку свою правой и произнес только слова: - Николай Николаевич, не оставьте меня!
- Кто тебя оставит?! - отвечал я ему и приказал его отвести к перевязочному месту. Он шел сам, поддерживаемый товарищем своим Потебней, и лекаря, вместо того, чтобы ему немедленно отрезать руку, положили его в госпиталь.
Ратиев уже на третий день имел горячку, когда ему отрезали руку, и он умер вскоре после того. Ратиев был молодец, здоровый малый, и с духом. Я присутствовал во время операции, он просил меня только, чтобы "я ему дал руку свою пожать"; он схватил мою руку и в продолжение операции крепко жал ее правой рукой, силился смеяться, дабы ответствовать моим ободрениям, но слезы прокрадывались у него сквозь смех; он скрежетал зубами и повторял только, что "родился несчастным".
Ратиев был из грузин, служил хорошо и показал себя весьма хорошо 20-го числа ввечеру, на приступе неприятельского укреплённого лагеря на высоте. Желая сколько-нибудь усладить его в последние дни или часы его жизни, ему дали солдатский Георгиевский крест. Он брал крест сей в руку, рассматривал его внимательно, положил к себе на грудь и вскоре умер.