Из памятных записок Николая Николаевича Муравьева-Карского
Места, по коим мы шли, по направлению к Карсу (1828), представляли обширные равнины с небольшими возвышениями, жители из селений, мимо коих мы шли (большею частью армяне), все были угнаны по приказанию турецкого правительства. На речке Карсе-чай делали привал.
17-го июня весь корпус тронулся и прибыл к селению Мешко, где расположился лагерем. Авангард, под командой казачьего полковника Сергеева (Григорий Алексеевич), состоявший из одного казачьего полка, пионерного батальона и 4 линейных орудий, остановился верстах в 2-х или в 3-х впереди нас, у горы, с которой можно было видеть издали Карс, отстоявший еще верст на пятнадцать.
До сих пор мы еще нигде не встречали неприятеля, но перед вечером сделалось у нас во всем лагере движение, произведенное суетливостью Паскевича. Тревога, однако же, скоро прекратилась. Поводом к ней послужило нечаянное нападение, сделанное на передовые посты авангарда 30-ю конными турками, выехавших из Карса, которые погнались за нашими пикетами, одному казаку голову сняли, а другого взяли в плен. Турки немедленно возвратилась, и мы ночевали спокойно.
18 июня мы оставили большую дорогу, ведущую к Карсу. Мы пошли влево, описывая около Карса дугу на расстоянии 8 или 9 верст от крепости, и таким образом достигли Азад-Кёва, лежащего неподалеку от большой дороги, ведущей из Карса в Эрзерум, так что, повернув направо, мы имели перед собой предместье Карса.
Авангард наш состоял из тех же войск и, пройдя Азад-Кёв, казаки врасплох напали на выехавших из Карса фуражиров и, погнав их, двух захватили в плен и столько же, кажется, убили. Можно сказать, что если мы были неосторожны на своих пикетах, то турки вообще были оплошны. Они не так, как персияне, открывают неприятеля и остаются с беспечностью в своих лагерях.
Переход наш был более похож на триумфальное шествие, в коем колесницы заменялись грузинскими арбами, ибо порядок, соблюденный во время марша, как войсками, так и в обозах, был удивительный и превосходил всякое ожидание.
Неприятель, видя нас, издали, мог полагать, что у нас огромное войско: ибо обозы шли густой колонной в 4 линии, и занимали более 7 верст в длину. Батальоны пехоты, прикрывающие на флангах черную движущуюся массу, отличались по блеску ружей в яркий и жаркий день. Кавалерия, с коей шел сам Паскевич, описывала меньший круг, прикрывая наш правый фланг от крепости, в 1-2 верстах от колоны, и часто останавливалась.
В сей день, повернувши от Азад-Кёва, где у нас был привал, направо и, пройдя еще, мы остановились лагерем, лицом к предместью Карса, в том же порядке как стояли накануне.
Ввечеру было отдано, между прочим, следующее приказание: "Завтрашнего числа поход с лагеря при крепости Карс. Корпус выступает в 7 часов утра левым флангом. Все тягости, исключая одного патронного ящика и двух лазаретных повозок в каждом полку, остаются в нынешнем расположении; для охранены оных назначается по одной роте из каждого пехотного и 50 казаков из каждого Донского полков, и по два орудия из каждой батарейной роты".
Крепость Карса, названная английскими путешественниками неприступной, лежит на вершине горы, коей противоположная сторона кончается обрывом. В нем сделано несколько сходов к реке Карс-чай, и есть один закрытый сход из самой цитадели для добывания воды. Противоположный обрыву берег реки кажется, еще более недоступен по крутизне скал. Берег сей, на который можно с артиллерией взойти, поднявшись на горы верстах в 3-х повыше Карса, несколько возвышеннее того места, на коем построена цитадель.
Таковое положение крепости Карса подало европейским путешественникам повод к сравнению оной с Гибралтаром. Крепость, в самом деле, очень сильна местоположением своим. Турки выстроили еще два укрепленные лагеря, один на левом берегу Карс-чая перед предместьем, куда поставили несколько орудий, другой на горе, дабы воспрепятствовать нашему приближению к краю обрыва, с коего можно было бить в цитадель.
Город многолюден, и все жители вооружены, так что при находящихся там войсках, обороняющих было весьма достаточно для удержания крепости, хорошо снабженной всякого рода запасами артиллерийскими в избытке и провиантом.
Карс населен турками и армянами. Последние не имеют достаточных причин жаловаться на какие-либо притеснения, в мирное время, со стороны правительства, но взаимные отношения двух народов изменились с открытием войны.
19 июня войска выстроились в боевой порядок (кавалерия между 2-й и 3-й, составлявшей резерв под моей командой) и подвинулись в строю к крепости. С каким намерением было предпринято общее движение, я не понимаю: "крепость мы разом взять не могли, для рекогносцировки не нужно было выводить все войско; дабы прикрыть движение обозов влево, было также излишне. Достаточно бы было части войск, другая могла бы идти и занять новый лагерь и по настоящему должна бы сделать это".
И потому мне кажется, что движение было предпринято без всякой цели, как и многие подобные движения Паскевича. Ему, может быть, хотелось на Карс посмотреть... Но сделать правильную рекогносцировку, он не сделал. Пехота в трех линиях бригадно, в батальонных колоннах, между коими стояла артиллерия, регулярная кавалерия между 2-й и 3-й линиями пехоты.
Строй весьма хороший против войск в поле, но бесполезный против крепости.
Казаки были впереди первой линии, около нашего левого фланга, первые встретились, с выехавшими из крепости, неприятельскими всадниками и вступили в перестрелку, от коей с обеих сторон было несколько человек убитых и раненых.
Казаки поступали смело, и вели себя хорошо. С приближением нашем к крепости, неприятель открыл по нас сильный огонь из орудий, расположенных на башнях, стоящих на склоне горы в несколько ярусов, но не причинил нам никакого вреда. Ему ответствовали с нашей стороны, стреляя по обширному городу без всякой цели.
Впереди нас, на валу, сложенному перед большим предместьем, турки толпились около своих знамен. Между ними были несколько начальников, верхами на лошадях. Огонь с обеих сторон без всякой пользы продолжался. Мы, кажется, мало занимались осмотром крепости, однако Бурцев был послан с батальоном пионер и 2-мя орудиями перед правым флангом нашей первой линии, ближе к крепости, неизвестно мне с каким приказанием.
Он, как смелый офицер, подошел очень близко к угловой башне предместья и был встречен огнем, отчего и лишился нескольких человек.
В это время показалась против нашего правого фланга неприятельская кавалерия, человек 500, которые сделали вылазку из крепости. Неприятельская конница с быстротой понеслась на наш правый фланг и, увидев сомкнутые колоны пехоты и артиллерии, стала обгибать фланг, вероятно с тем, чтобы ударить в тыл, но Сакен (Дмитрий Ерофеевич) вовремя выдвинул кавалерию из-за пехоты направо и атаковал турок, которых вмиг опрокинул со сводным уланским полком, преследовал почти до самой крепости и взял около 30 или 40 человек в плен, кроме убитых и раненых.
Турки должны были тогда скакать мимо пионерного батальона, и Бурцев (Иван Григорьевич) пропустил их в крепость обратно, мимо батальонного огня и картечных выстрелов, своего отряда. Сводный уланский полк первый раз был в деле и удачно; это чрезвычайно подняло дух полка, который во все время войны всегда имел успех.
Сакен вел себя очень храбро. После пальба из орудий с обеих сторон стала реже. Турки высылали несколько пеших застрельщиков из крепости, которые, прокрадываясь рытвинами, стреляли в наши колоны, но никого не задели. Запрещено было отвечать на их выстрелы, дабы не завязать дела.
Паскевич показал себя неробким, но без всякой распорядительности; ибо кроме пальбы из орудий, ничего не приказал особенного, ничего не высматривал и не высмотрел. Его забавляла неверность неприятельских выстрелов, под коими он завтракал в первой линии; но в сей день, он имел сшибку (с начала турецкого похода) с генералом Гилленшмидтом (Яков Яковлевич), начальником нашей артиллерии.
Гилленшмидт был человек благородных правил, офицер деятельный, знающий и смелый. Видя, что заряды теряются без всякой пользы, он подошел к одной из батарей и велел прекратить огонь, полагая, может быть, что офицер артиллерийский продолжает пальбу единственно для своего удовольствия.
Паскевич, стоявший поодаль, увидел и заметил сие Гилленшмидту... Гилленшмидт представил причины, побудившие его к отданию такого приказания, говоря, что заряды надо беречь для нужного случая. Паскевич вспылил и напомнил ему свое звание главнокомандующего. Пальбу опять начали, но Гилленшмидт, не выходя из границ уважительности, коей он обязан был начальнику, остался в своем мнении, говоря с хладнокровием и основательностью, что и заставило Паскевича переменить свое обхождение.
Удивительно, что случай сей не имел никакого влияния на службу Гилленшмидта.
Во время пальбы приказано было полковнику Ренненкампфу (Павел Яковлевич) осмотреть предполагаемое место для лагеря на Эрзерумской дороге и потом, переправясь через реку Карс-чай, подняться на горы, и занять вершины батальоном пехоты, что и было исполнено без большого затруднения; ибо на горах было только несколько всадников турецких, наблюдавших за нашими движениями и которые немедленно удалились в крепость.
После, первая и вторая линии прошли левым флангом на Эрзерумскую дорогу, где, сделав перемену дирекции налево, войска стали лицом к Карсу, тылом к мосту, что по Эрзерумской дороге и к Эрзеруму. Мне приказано было с резервом заступить место оных. С выступлением первых линий, я подвинулся вперед и стоял перед крепостью почти до вечера. Неприятель стрелял изредка и не нанося нам никакого вреда.
Перед вечером я пошел в лагерь, приняв прежде свой правый фланг назад, дабы не подвергнуть его нападению неприятельской кавалерии и занял свое место лицом к Эрзеруму. Все наше заключалось в лагере. Фуражиры наши косили траву на обширной равнине, что на левом берегу Карс-чая, по дороге к Эрзеруму, под прикрытием; но вне лагеря сообщения наши были все прерваны и ненадежны.
Неприятель, который пустил за мною несколько ядер вдогонку, изредка стрелял в лагерь на элевацию, и хотя мы стояли в 2 верстах от крепости, но некоторые ядра падали в самом лагере. Мы приписывали дальний полет сих ядер длине турецких орудий, которые несоразмерны с калибром оных.
Левый фланг наш был обеспечен пехотой, занявшею в течение дня высоты, ведущие к крепости, на коих сложили небольшой редут из камней; для сообщения с этим отдельным постом устроили мост через реку. Тыл наш был обеспечен рекой, с берега коего открывалась вдаль вся равнина и дорога в Эрзерум, которую я оберегал.
Так кончилась мнимая рекогносцировка крепости Карса, и мы более ничего не узнали как то, что в оной имеется довольное число орудий, но никак не выбрали и не утвердили места, с которого нам было начать осаду; на это было обращено мало внимания.
Надо похвалить Паскевича, что пушечные выстрелы не заставили его переменить "намерения оставить лагерь на Эрзерумской дороге", оно не было совершенно обдумано, но принесло ту выгоду, которую доставляет всякое смелое действие, - одолевать нравственность неприятеля, без причины полагавшего себя, отрезанным от всякой помощи со стороны Эрзерумского сераскира, который мог пройти иными дорогами к Карсу.
20 июня, Паскевич, с частью пехоты поднялся на горы, с левого нашего фланга, с тем, чтобы сделать обозрение. Когда неприятельские ядра, из цитадели пущенные, стали докатываться до нас, он остановил все войско и лег на землю и едва ли смотрел в сторону крепости; ничего не приказывал и мало говорил.
Когда к нему подходили начальники с изложением своих мыслей на счет осады, он разговаривал, но ничего утвердительного не умел сказать. Разговоры часто прерывались приезжавшими поодиночке казаками, которые, подавшись вперед, иногда перестреливались с 20-ю или 30-ю турецкими всадниками, выезжавшими из крепости и рассказывали о своих подвигах, или о том, что видели.
День проходил без всякой пользы; даже не был назначен никто для управления инженерными работами. Сакен предлагал подвинуть немного войск вперёд, чтобы осмотреть крепость; но Паскевич, всегда отказывал, опасаясь, завязать дело. Он боялся, чтобы Сакен не торжествовал победы без него, и он ревновал его даже к турецким всадникам, которые выехали из крепости, но которых он не решался прогнать.
Когда стало подходить время к вечеру, то Сакен уже настоятельно просил позволения обозреть крепость, что ему и было позволено, но с уговором не двигать пехоты. Сакен взял с собой несколько человек конных; с ним, кажется, поехали Ренненкампф, Вальховский и другие; меня он также пригласил. Мы зарядили свои пистолеты и двинулись, сколько можно вперёд; но неприятельские всадники вскоре нас встретили. Cie было причиной, что мы нашлись принужденными оставить нашу рекогносцировку и отступить назад.
Паскевичу было сказано, что нельзя одним подъехать к крепости и что необходимо сбить неприятельских застрельщиков пехотой, он, наконец, согласился послать одну роту Эриванского карабинерного полка вперед, которая, пройдя несколько, остановилась на краю большого оврага и послала своих застрельщиков, но едва они залегли, как были вытеснены турками, на них бросившимися.
Молодой офицер, прапорщик князь Эристов, который ими командовал, по неопытности своей, кажется, испугался и слишком быстро отступил к роте, что и подало туркам повод напереть на них; но они были встречены огнем и тотчас отступили, застрельщики же наши заняли свои прежние места. Паскевичу представили необходимость непременно прогнать неприятеля, для обозрения крепости, и он согласился подвинуть сперва одну роту того же полка, потом еще две, с двумя орудиями.
С одной ротой и двумя орудиями я пошел налево, в обход неприятельских шанцев, а подполковнику Кашутину, батальон которого уже почти весь соединился, приказал дождаться против сих шанцев, на большом расстоянии, пока не услышит, что я иду, с криком ура и барабанным боем, на приступ и чтобы он тогда сам бросился с тремя ротами прямо вперед и, пробежав долину, занял бы неприятельские завалы с фронта.
Все удалось: пока я шел с ротой и двумя орудиями в обход, неприятельские пули из шанцев долетали к нам в правый фланг. Артиллерийский генерал Гилленшмидт был со мной; мы шли быстро, день уже темнел, наступала ночь. Мы ни на что не смотрели, сделали захождение левым плечом вперед во фланг неприятелю, построили взводы, и, выслав застрельщиков вперед, ударили в барабаны и с криком "ура" бросились вперед.
В наступившей темноте мы не могли различить неприятеля, засевшего на высоте в завалах и коего пули все через нас перелетали; но, подходя к укреплениям, турки бежали, к чему их также побудила атака, которую повел Кашутин прямо, коль скоро я ударил в барабаны.
Неприятельская кавалерия не показывалась. Ее и не было; турки, защищавшие шанцы, отступили. Темнота ночи остановила наши успехи, и мы залегли за стеной, дабы пули нас не доставали. Урон наш состоял из 2-х или 3-х человек ранеными.
Тогда же приехал к нам начальник всей пехоты, генерал-лейтенант князь Вадбольский (Иван Михайлович). Человек храбрый лично, но не распорядительный, он постоял под пулями, показав без всякой надобности свою неустрашимость, поговорил со всеми, рассказывая разные вещи, ни к чему не ведущие и уехал: с ним же уехал и я, оставив на месте полковника Фредерикса (Борис Андреевич), коего большая часть полка тут находилась.
В течение сего дела, я имел случай заметить, особенную доблесть линейных казаков, которые "охотниками пошли", пешими, с застрельщиками, залегли впереди пехоты и долго вели перестрелку с турками и когда уже выстрелили свои патроны, то прислали ко мне просить новых.
При начале атаки, когда мы еще шли флангом, я слез с лошади и шел пешком. Человек мой, Егор Морозов, который всегда возил за мной трубку, по оплошности выпустил свою верховую лошадь, обстоятельство весьма неприятное в такое время, особливо ночью.
Дабы предупредить подобный случай, я приказал ему, по поимке лошади, с нее более не слезать, что он и исполнил в точности: он остался один на лошади, когда все стояли пешие, за взятыми шанцами. Егор не смел слезть с лошади и оставался все время верхом, но дабы прикрыть себя от пуль, употребил хитрость: поднял лошади голову и выстоял все время таким образом в огне, но ни он, ни лошадь, не были задеты.
Ночью я возвратился к Паскевичу, который все оставался на том же месте на горе.