Глава 21
Вадим вышел из дома всего каких-то пять, может, семь минут назад. Я всё ещё сидела на диване, с застывшими на коленях тостами, щедро намазанными маслом, и чашкой уже остывшего кофе. Это должно было быть моим "завтраком" – утренним ритуалом, скромным и тёплым. Но еда не шла в горло. Он словно сжался до размера ореха, этот несносный ком боли, и теперь прочно стоял поперёк дыхания. Хотелось разрыдаться в голос, не сдерживаясь. Хотелось снова стать маленькой девочкой и убежать туда, где тихо пахнет маминым духами и домашней выпечкой. В мамины объятия – туда, где сердце знает покой.
Я была далеко. От мамы, от бабушки, от своей лучшей подруги – всех, кто наполняет мою душу смыслом и делает жизнь не такой колючей. Пространство между нами стало стеной – холодной, гулкой, как пустой вокзал среди зимы. Остались только видеозвонки и острое, словно лезвие, чувство тоски, врезающееся в грудь. Это расстояние, как будто не в километрах измеряется, а в одиночестве.
Мама позвонила. Мы перекинулись парой слов, я слушала её голос, стараясь ухватиться за него, будто за спасательный круг. Она сказала, что собирается немного вздремнуть: всю ночь провела в больнице, на ногах, без сна. Я кивала, хотя она не видела – чтобы не дать голосу дрогнуть. Только когда звонок оборвался, поняла, как пусто стало в комнате.
Прошло всего несколько недель с тех пор, как я сюда переехала. А ощущение, будто я прожила тут целую зиму одиночества. Никогда прежде я не была так далеко от семьи – так надолго. Я знала, что будет трудно. Но не представляла, что вот настолько.
Я снова попыталась вернуться к завтраку, смотреть какой-то сериал, рассеянно глядя на экран, надеясь отвлечь себя. И тут я услышала, как заработала сушилка. Внутри – его рубашка. Я постирала её утром, старалась аккуратно, почти с благоговением. Вещь, пусть и обыденная, но принадлежащая ему. Хотела отдать чистой, выглаженной, аккуратно сложенной – как знак уважения.
Я подошла к двери его комнаты. Рубашка уже в руках, сложена с педантичной точностью. Стояла, колебалась. Входить или не входить? Он не разрешал, но... любопытство шевелилось, как кошка у окна. Да и страшно было. Вдруг узнает? Разозлится? Я всё же решилась. Сделала глубокий вдох, как перед прыжком в воду, и медленно, почти бесшумно повернула ручку.
Комната встретила меня ароматом – тёплым, уверенным, тем самым, от которого подкашиваются колени. Его парфюм висел в воздухе, как лёгкое прикосновение. Я закрыла глаза и вдохнула глубже. Было ощущение, что он здесь, дышит рядом. Комната словно впитала его самого.
Пол – из тёмного дерева, благородного и холодного на вид. Стены – насыщенного, глубокого серого цвета, словно вечерний шторм. Посреди комнаты возвышалась огромная кровать. Простыни – гладкие, ткань тонкая, шелковая. Наволочки будто бы манили – прикоснись, останься. Над изголовьем – панель чёрного дерева, строгая и массивная, почти как тронная спинка. По обе стороны кровати – чёрные тумбочки, одинаково строгие, на них – лампы и стопки книг, аккуратные, как солдаты на посту.
В углу – кожаное массажное кресло. И ещё две двери – одна, должно быть, в гардеробную, другая – в ванную. Всё пространство было наполнено им. Его вкусом, его настроением, его молчаливым взглядом. Мне казалось, что я нарушаю тишину его мира, хотя он и не рядом.
Подошла к кровати, как к алтарю, и положила рубашку. Она легла точно, как надо – ни складки лишней. Но не смогла уйти. Ноги не слушались. Сердце выло, а разум шептал: «Останься хоть на минуту». Я села. Осторожно, почти извиняясь. Провела рукой по простыням. Идеально мягкие, гладкие – как вода. Легла. Голова на подушке. Его запах – теперь совсем рядом, как объятие, которого мне так не хватало.
Я закрыла глаза. Представила, что он здесь. Что смотрит на меня. Что улыбается. Но… он был не здесь. Он ушёл. К другой женщине. Это знание резануло изнутри, будто кто-то безжалостно надавил на старую рану. Сказал, что вернётся поздно, а может, и вовсе не вернётся. И я поняла. Сердце поняло раньше разума. И это было больнее всего.
Почему я такая глупая? Как можно влюбиться в того, кто тебя не видит? Не замечает. Не ощущает. Вадим никогда не выберет меня – ни сегодня, ни завтра. У него целый мир женщин, а я... я кто? Девчонка. Простая, незаметная. И, что самое горькое, лучшая подруга его дочери. Это уже не просто безнадёжно – это неправильно. Предательство, если хоть шаг сделать в эту сторону.
Слёзы пришли сами. Тихо. Исподтишка. Пропитали подушку. Я знала, что не должна была быть здесь, в его комнате, в его мире. Но одиночество оказалось сильнее приличия. Я позволила себе распасться. Позволила себе быть слабой.
И тогда, сквозь слёзы, сквозь этот внутренний надлом, я прошептала:
– Боже... пожалуйста… избавь меня от этой боли…
***
На работе я наблюдала за клиентами, ловя каждое их движение, каждый жест, каждую мимолётную эмоцию, пробегающую по лицам. Мне нравилось мысленно составлять их портреты, придумывать имена, представлять, чем они занимаются, кем работают, где живут, есть ли у них кто-то рядом – жена, муж, дети, собака или, может быть, только одиночество в квартире с окнами на север. Это было моё маленькое увлечение, почти игра – угадай жизнь человека, не произнеся ни слова. Такое занятие не только развлекало, но и отвлекало, позволяло забыться, пока часы лениво тянулись к вечеру. Это была моя личная забава, как уличная художница, рисующая лица в воображении.
Сегодняшний день выдался самым обычным, ничем не отличающимся от сотен других. Я проснулась с лёгкой ноющей тоской – такой, что сразу чувствуешь в груди, стоит только открыть глаза. Скучала по дому, по родным, по детству, прячущемуся в запахе утреннего кофе и тепле старого пледа. Потом был университет, как всегда. Лекция по общей анатомии оказалась на удивление увлекательной – преподаватель рассказывал так живо, будто бы мы не органы изучали, а целую человеческую драму. Мы смеялись на переменах с Кларой и Романом – этой парочкой, вечно препирающейся из-за пустяков, словно старые супруги, хотя между ними нет ничего такого.
А теперь вот я снова на смене в кондитерской. Рабочий вечер в разгаре: зал полон, аромат ванили и кофе витает в воздухе, за одним столом шумят подростки, за другим тихо беседуют пожилая пара. Один клиент уходит, второй уже стоит у прилавка. Жизнь здесь не останавливается ни на минуту, и, если честно, мне это нравится – постоянное движение не даёт времени погрязнуть в мыслях.
– Мария, ты можешь обслужить седьмой столик? – раздался голос Галины откуда-то из глубины зала. – Марина Владимировна попросила меня отнести эти коробки на задний двор, – она с трудом удерживала в руках несколько картонных ящиков, полных пирожных и печенья.
– Конечно, иди, не переживай! – кивнула я, подхватив блокнот для заказов и пробираясь между столиками.
– Спасибо, моя хорошая! – сказала она с улыбкой и скрылась за дверью на задний двор, шурша коробками.
Галя – новичок. Появилась в нашей команде буквально на прошлой неделе, когда дела пошли в гору и я стала не успевать в одиночку. С первого дня она показалась мне приятной – общительная, с лёгкой походкой и без лишней болтовни, умеющая подхватить нужный ритм. С ней оказалось удивительно просто сработаться, будто мы уже давно знакомы, хотя вместе едва ли провели несколько смен.
Я поправила фартук, убрала волосы за ухо и направилась к седьмому столику. За ним сидел парень – он был целиком погружён в чтение, настолько, что казался вырезанным из другой реальности. Не хотелось его тревожить, но работа есть работа. Я подошла ближе, постояла пару секунд, надеясь, что он сам заметит меня. Он не поднял глаз.
– Привет, добрый день! – наконец сказала я, мягко, чтобы не спугнуть. – Хотите заказать что-нибудь или взглянуть на меню?
Он оторвался от книги. Взгляд – ясный, немного растерянный – упал на меня. Его лицо показалось до боли знакомым, но никак не удавалось вытащить из памяти, откуда именно. В голове словно замкнуло: вспоминаешь сон, но он ускользает сквозь пальцы.
– Не может быть... Я тебя нашёл, – выдохнул он с каким-то благоговением, будто увидел привидение из прошлого или случайное чудо.
Я удивлённо нахмурилась.
– Мы знакомы? – спросила я, чувствуя, как в груди шевельнулась настороженность.
Он растерялся. Казалось, не ожидал моего вопроса или просто не был готов к нему.
– Эм… ну… – начал он, запинаясь, и по лицу было видно, что он нервничает. – Я... мне правда нужно с тобой поговорить, но раз ты на работе... Я подожду. Когда ты заканчиваешь?
Всё это было чересчур странным. Слишком много эмоций, слишком мало информации. Но при этом где-то на дне памяти что-то зашевелилось, как если бы ты услышал знакомую мелодию, но не мог вспомнить, где именно слышал её раньше. Я бросила взгляд на часы: 17:45.
– В семь, – ответила я.
Он кивнул и, улыбнувшись, сказал:
– Я подожду. А пока – чёрный кофе и кусочек «красного бархата».
Я молча записала заказ в блокнот.
– Сейчас принесу, – коротко сказала я и направилась обратно к стойке, чувствуя, как по спине пробежал холодок, будто бы воздух в помещении внезапно стал гуще и тяжелее.
Этот странный парень и правда ждал, пока я окончательно закрою смену. Всё это время он сидел у углового столика, листая книгу – кажется, погружённый в неё с головой, – и неспешно потягивал кофе, как будто у него в запасе было целое лето. Иногда я ловила его взгляд – внимательный, почти невесомый, как прикосновение перышка, – и каждый раз от этого у меня вспыхивали щеки. Я старалась не смотреть в его сторону, но он всё равно был где-то в поле моего внимания.
Когда касса была закрыта, а фартук – снят и аккуратно сложен в шкафчике, я направилась на кухню. Хотела перекинуться парой слов с Мариной Владимировной – убедиться, не нужно ли помочь с чем-то ещё перед уходом. В кухне царила своя жизнь: запах ванили и сливочной глазури витал в воздухе, а Галя колдовала над капкейками, присыпая их радужной посыпкой и напевая себе под нос.
– Привет, я уже закончила смену, но хотела уточнить, не нужна ли я ещё для чего-нибудь, – сказала я, подходя ближе. Марина Владимировна встретила меня тёплой, материнской улыбкой.
– Всё в порядке, милая. Иди домой, – кивнула она, взглянув на Галину. – Мы с ней уже почти всё доделали. Отдыхай.
– Спасибо. Спокойной ночи, до завтра, – с искренней благодарностью ответила я и уже собралась уходить, как вдруг...
– Мария! Подожди, – Марина Владимировна подошла ко мне, держа в руках белый конверт. – Вот твоя зарплата. И, между прочим, у меня хорошие новости – тебе подняли ставку.
– Но это совсем не обязательно, – растерялась я, смутившись. – Мне и так вполне хватает. Правда.
Я инстинктивно потянулась вернуть конверт, но она мягко остановила меня.
– Не говори глупостей, девочка. Пекарня процветает, заказы сыплются как из рога изобилия, и каждое утро к нам выстраивается очередь. Вы все вкалываете как пчёлки, и я рада отблагодарить вас, как вы того заслуживаете.
Её слова согрели меня больше любого чая.
– Спасибо, Марина Владимировна. Я тронута. Мне очень приятно быть частью всего этого, – сказала я, искренне обняв её.
– Ну вот и славно. А теперь ступай. Парень, который весь день тут караулит тебя, наверное, уже проголодался от ожидания, – подмигнула она.
Я снова ощутила, как кровь приливает к лицу.
– Я пошла, спокойной ночи! – пробормотала я, пряча смущение, и почти выскользнула из кухни.
Когда я вернулась в зал, там всё ещё царила полумгла уютного вечера. Он сидел всё на том же месте, будто приклеенный, и перелистывал страницы своей книги. Но стоило мне сделать пару шагов, как он оторвал взгляд от чтения и, заметив меня, улыбнулся – мягко, по-настоящему.
– Привет, моя смена закончилась. Теперь мы можем поговорить, – сказала я, чуть смутившись, и поправила ремень сумки на плече.
– Отлично. Ты, случайно, не голодна? Я мог бы пригласить тебя на ужин, – предложил он с лёгкой улыбкой.
Я действительно была голодна – день выдался суматошным, и к этому часу в желудке уже раздавались марши, – но всё же колебалась. Не хотелось выглядеть так, будто я пришла только за угощением. Мы ведь почти не знакомы...
– Не стоит. Давай просто поговорим, – ответила я, направляясь к двери.
– Хорошо, с чего же начать... – он почесал затылок, и это движение выдало в нём лёгкую нервозность. – Несколько дней назад ты была в клубе, где я работаю барменом. Ты заказала безалкогольный коктейль, но получила совсем не то...
И в этот момент воспоминание вспыхнуло в голове, как слайд в старом проекторе. Тот вечер, клуб, странное ощущение слабости, и провал...
– Именно поэтому я до сих пор смутно помню ту ночь. Я раньше не пила алкоголь, – сказала я, слегка нахмурившись, пока мы шагали вдоль тротуара, и тусклый свет уличных фонарей бросал длинные тени на асфальт.
– Мне действительно жаль. Я хотел извиниться – сразу, – продолжил он, голос стал тише. – Но когда ты потеряла сознание, началась кутерьма. Твоя подруга была вне себя, кричала на меня, пыталась врезать. А потом появился какой-то парень, поднял тебя на руки и унёс. Всё произошло слишком быстро. Я чувствовал вину, но не знал, как себя вести.
Я внимательно слушала, чувствуя, как внутри что-то начинает медленно проясняться.
– Как же ты узнал, что я работаю в этой пекарне? – спросила я, не скрывая удивления.
– Чистая случайность. Один из наших постоянных клиентов как-то обмолвился, где покупает лучший чизкейк в городе. А потом я увидел тебя здесь и понял, что должен поговорить с тобой. Мне нужно было знать, что ты в порядке.
– Почему ты вообще дал мне алкоголь в ту ночь? – спросила я уже мягче, больше из стремления понять, чем упрекнуть.
– Это было недоразумение, клянусь. Я сам приготовил тебе безалкогольный коктейль, но мне нужно было отойти. Попросил коллегу отнести напитки, а он перепутал. Вместо твоего коктейля он отдал тебе "именинный", – у нас есть такой специальный для гостей с праздником. Он крепкий. Очень.
Я переваривала сказанное, постепенно отпуская тревогу.
– Значит, это просто нелепая ошибка... – проговорила я, будто самой себе.
– Да. И я действительно сожалею. Не хотел причинить тебе вреда. Поверь, – он выглядел искренне расстроенным.
– Всё в порядке. Это в прошлом. Главное, что сейчас всё хорошо, – попыталась я его успокоить.
– Но я не мог перестать думать о тебе с той ночи. Мне просто нужно было извиниться, убедиться, что с тобой всё хорошо, – признался он, и в голосе его звучала неподдельная теплота.
– Я тебя прощаю. Правда. Не кори себя больше, – сказала я, и он снова улыбнулся – чуть смущённо, но от всей души.
– Но всё же... можно я угощу тебя? Хотя бы пиццей? Или гамбургером? Не могу просто вот так отпустить тебя.
Он смотрел на меня с таким видом, будто просил не прощения, а доверия. Чистый, открытый взгляд – почти детский. Мне не хотелось делать из этой встречи допрос с пристрастием. Он казался хорошим, и я уже больше не чувствовала к нему злости – только лёгкую, тёплую настороженность.
– Ладно. Пойдём в ту бургерную на углу. Там недорого, зато вкусно, – согласилась я, всё ещё не до конца уверенная, но почему-то уже с лёгкой улыбкой.
– Отлично! Пойдём. Моя машина через дорогу, чёрная. Недалеко, – сказал он, оживившись.
Я кивнула. И мы пошли.