Колесо прокручивается с мягким шуршанием. Вперёд, назад, вперёд, назад. Пальцы знают своё дело. Семь лет — не шутка, уже и привыкнуть можно. Аня смотрит в окно: май, всё цветёт, город звенит листвой, и люди идут, быстро перебирая ногами, будто вот-вот взлетят. Смешно. Раньше она не замечала, как люди ходят. Не замечала многого.
Ты, бывает, просыпаешься и не помнишь — сон это был или нет? Вроде ехала в маршрутке, потом удар, белое, чёрное, ещё белое. Боль такая, что хочется кричать, но тело не слушается. А потом понимаешь — не сон. Вот оно, это тело — твоё, а будто чужое. И ноги, которые когда-то несли тебя по лестницам, по улицам, по жизни — теперь просто лежат. Как куклы. Как вещи, которые больше не нужны.
Аня поправляет плед на коленях. Четыре года назад она выбросила бы этот старушечий аксессуар, а теперь — часть её. Колени мёрзнут даже в мае, даже когда на улице плюс двадцать пять.
— Аня! — Олег кричит из кухни. — Я сделал тебе твой любимый чай с чабрецом. Будешь?
Она улыбается. Олег, её Олег. Он не умел готовить до аварии. Вообще не умел — даже яичницу пережаривал. А теперь вдруг научился — и чай, и супы, и даже шарлотку. Говорит, что всегда хотел, просто руки не доходили. Врёт, конечно. Научился из-за неё, для неё.
— Буду, — отвечает она. — Только давай на балкон выйдем? Такой день хороший.
Он возникает в дверном проёме — высокий, широкоплечий, с чашкой в руках. Бледно-голубая рубашка, которую она сама выбирала. В ней его глаза кажутся синее. Смотрит, как всегда — тепло, но без этой противной жалости, от которой Аня зверела первый год.
— На балкон, — повторяет она. — Хочу слышать, как город шумит.
Олег улыбается, ставит чашку на столик. Подходит к креслу, присаживается на корточки перед ней.
— А может, поедем в парк? Сирень цветёт. Помнишь, как мы в прошлом мае сидели у пруда, и ты рисовала уточек?
Она вспоминает. После аварии обнаружилось, что руки помнят детские уроки рисования. Сначала рисовала просто так, время убить. А потом как прорвало — сирень, птицы, лица прохожих, руки Олега, когда он спит. Альбомы заполнялись один за другим. Какая-то жизнь била ключом — странно, да? Жизнь, когда ноги не ходят.
— Поедем, — она тянется и треплет его отросшую чёлку. — Только переоденусь.
Раньше было стыдно. Когда Олег вдруг начал помогать — с ванной, с одеждой, со всем личным, что раньше только своё и только твоё. Теперь привыкла. Он ловкий, быстрый, и делает всё так, что не чувствуешь себя беспомощной.
В шкафу — десяток платьев. У неё не было столько до аварии. Всё больше брюки, юбки-карандаш по колено, блузки. Корпоративный стиль. Теперь только платья — широкие, свободные, яркие. В них удобнее сидеть, и смотрятся красиво, когда едешь по улице в кресле. Не так жалко выглядишь.
— Сиреневое надень, — Олег стоит у шкафа, держит на весу платье. — Под цвет сирени будешь.
Она смеётся, качает головой:
— Слишком пафосно.
— Так в этом весь смысл, — подмигивает он. — Будешь как нимфа в саду. Все обзавидуются.
В его голосе — та самая интонация, что была и до аварии. Та же самая. Он не боится говорить с ней, как с любимой женщиной. Не как с инвалидом, не как с обузой — как с той Аней, что была до. И пусть мир перевернулся, и пусть мать вздыхает при каждом звонке, и пусть весь офис присылает в мессенджеры одинаково фальшивые сообщения с пожеланиями здоровья — Олег остался прежним. Смотрит, как на равную. Разговаривает, как раньше. Молчит, как раньше — когда устал. И любит — как раньше.
Порой Аня думает — почему? Почему он не ушёл? Почему не сказал в больнице: «Прости, не могу»? Почему не сбежал, как её тогдашняя лучшая подруга, которая навестила её один раз, а потом начала «ужасно занята, может в следующий раз»? Что заставляет его приходить, улыбаться, готовить чай с чабрецом, обсуждать сериалы и книги, спорить о маркетинговых стратегиях, устраивать ей офис-на-дому и смешить, когда всё наваливается с новой силой? Что?
Ужин у них обычно поздно — когда Олег возвращается с работы. Аня давно уже сама, дома лишь домработница Надя, которая приходит три раза в неделю — убирать, готовить, помогать с тем, с чем нужна помощь. К вечеру Аня успевает многое: провести пару онлайн-встреч с клиентами, обновить стратегию продвижения, написать посты для соцсетей местной кофейни. Фриланс кормит её неплохо — по крайней мере, она не чувствует себя обузой, иждивенкой, балластом.
Когда Олег наконец возвращается, она подъезжает к нему — свежая, надушенная, в домашнем, но симпатичном платье. Она научилась — быть красивой даже в инвалидном кресле. Быть женщиной, а не больной. Быть любимой, а не жалкой.
И вот сегодня вечером, когда она думала, что всё будет как обычно — телевизор, ужин, пара бокалов вина, — Олег вдруг опустился перед ней на одно колено, прямо там, в прихожей.
— Аня, — сказал он, глядя снизу вверх. — Семь лет. Слишком долго для помолвки, не находишь?
Она смотрела на него, не понимая. Помолвки? О чём он?
— Аня, — он достал коробочку, открыл её. Кольцо — золото с аметистом. — Ты выйдешь за меня?
В её глазах застыли слёзы. Она вспомнила, что как-то Олег спрашивал, какие камни ей нравятся, а она ответила — аметисты, потому что они как сирень. И вот, он запомнил. Как всегда.
— Ты сумасшедший, — прошептала она.
— Так да или нет? — в голосе — нетерпение, и что-то ещё. Страх? Тревога? Как будто он правда не знает ответа.
— Да, — выдохнула она. — Конечно, да!
Олег надел кольцо на палец — такое лёгкое, что почти не чувствовалось. А потом обнял её, поднял с кресла — сильные руки подхватили, прижали к груди. Аня утонула в его запахе. И подумала — вот так, значит, выглядит счастье. Вот так.
В первые дни Аня чувствовала себя девочкой, впервые получившей новую куклу. Кольцо сверкало на пальце — не вычурное, не пошлое, именно такое, какое она и хотела бы. Именно такое, какое Олег и должен был выбрать. Он всегда её понимал — даже когда она сама себя не понимала.
Аня сидела перед ноутбуком, пролистывая свадебные каталоги. Обычное дело — девушка, которая выходит замуж, смотрит на платья. Только вот каждый раз, когда открывалась очередная страница с очередной нимфой в кружевах, сердце чуть замирало. Как она будет выглядеть в этих платьях? Сидя. Не кружась по залу, не танцуя с мужем свой первый танец. Не в такт музыке — в такт колесам инвалидного кресла.
— Всё смотришь? — Олег заглянул ей через плечо. — Мне нравится вот это. С открытыми плечами.
Аня закрыла вкладку, резко, будто что-то постыдное скрывала.
— Я не уверена, что мы вообще должны делать, — Аня поправила плед на коленях. — Может, просто распишемся?
— Ань, — он присел рядом. — Это же наш день. Я хочу, чтобы все видели, какая у меня красивая жена.
Жена. Ласково, тепло, уверенно. Не "инвалид", не "пациентка", не "бедняжка". Жена.
— А вдруг твои родители... — она не договорила.
Родители Олега всегда были к ней добры. До аварии. Потом перестали приглашать на семейные праздники. Потом — звонить. Потом — вообще делать вид, что она существует. Только Олегу иногда что-то говорили, а он потом пересказывал, с неловкой улыбкой: "Мама передаёт привет", "Папа спрашивал, как ты".
Олег нахмурился. Это была та самая складка между бровями, которая появлялась у него перед неприятным разговором.
— Я уже сказал им, — он опустил глаза. — Вчера.
Аня вдруг поняла, что задержала дыхание.
— И?
— Они... удивились.
— Удивились, — эхом повторила она. — Вот так просто — удивились, что их сын решил жениться на инвалиде?
Олег вскинул голову:
— Я не говорил этого!
— А нужно ли? — Аня повернулась к окну. — Я и сама всё понимаю.
Телефон Олега звякнул — пришло сообщение. Он достал его из кармана, посмотрел на экран, и что-то в его лице изменилось. Будто тень прошла.
— Что там? — спросила Аня.
— Да ничего, — он убрал телефон. — Мама зовёт на ужин. Завтра.
— Одного тебя?
— Нет, обоих, — он улыбнулся, но улыбка вышла чуть кривовата. — Будет познавательно.
В ту ночь Аня долго не могла уснуть. Олег сопел рядом, обнимая её поперёк талии, а она смотрела в темноту и думала — что скажет его мать? Та самая Елена Витальевна, которая раньше была почти второй мамой, а теперь не может заставить себя даже поздороваться по телефону? Что скажет отец — Игорь Павлович, который учил её играть в шахматы и смеялся, что она скоро обыграет его? Что они скажут своему сыну, когда узнают — он действительно хочет быть с "этой" до конца жизни?
Ужин получился странным ещё до того, как начался. Елена Витальевна, открыв им дверь, нацепила на лицо улыбку — фальшивую, натянутую, как у плохой актрисы. Дом не был приспособлен для инвалидного кресла — узкий коридор, ступеньки, порожки. Олег нёс Аню на руках, а кресло оставил в машине — так проще, и Ане меньше мороки.
— Ну как вы, дети? — елейным голосом спросила Елена Витальевна, расставляя тарелки. — Всё хорошо?
Игорь Павлович молчал, не поднимая глаз от тарелки. Аня поймала его взгляд — мимолётный, с жалостью — и отвернулась. Не надо. Пожалуйста, только не надо.
— Мам, пап, — Олег держал руку Ани под столом. — Мы решили пожениться. Летом, наверное.
Тишина. Только вилки позвякивали о фарфор.
— Нам нужно поговорить, — наконец сказал Игорь Павлович. — Наедине.
— Не вижу причин, — Олег напрягся. — Мы и так сидим, как люди, и разговариваем.
— Сынок, — Елена Витальевна положила руку ему на плечо. — Мы только хотим, чтобы ты был счастлив.
— Я и есть счастлив, — Олег вдруг встал. — Пойдём, Ань. Идиотская была идея.
— Стой! — Игорь Павлович повысил голос. — Ты с ума сошёл? У тебя вся жизнь впереди. А она... Ты будешь за ней ухаживать всю жизнь. Это не любовь — это жалость.
Аня застыла. Звуки стали глуше, как под водой. Она видела, как Олег что-то говорит, как отец кричит в ответ, как мать плачет — настоящими слезами, не фальшивыми. И только фразы долетали сквозь вату, которой словно заполнилась голова:
— Она тебя держит... — ...не твой уровень... — ...хочет выйти за тебя... — ...будет обузой... — ...никогда не простим...
Когда они вышли из дома, вечер был тёплым. Пахло сиренью и чем-то ещё, сладким. Олег усадил Аню в машину, сложил кресло, сел за руль. Руки его дрожали. Ни слова не сказал, всю дорогу молчал.
Дома тоже не говорили. Аня долго была в ванной, смывая с себя этот вечер — тщательно, до красной кожи. Олег помог ей с водой и полотенцем, молча, привычными движениями. А когда она выехала на своём кресле в комнату — он сидел на диване, в темноте, только светился экран телефона.
— Что там? — спросила Аня, подъезжая ближе.
Он протянул ей телефон. Сообщение от сестры, Алёны: "Если ты женишься на ней, можешь забыть о семье". Аня смотрела на экран, перечитывала снова и снова, будто пытаясь найти другой смысл, не такой страшный.
— Олег, я... — начала она, но не смогла договорить. В горле стоял ком.
— Они не понимают, — сказал он глухо. — Но поймут. Должны понять.
Аня молчала. Что можно сказать, когда человека ставят перед выбором — ты или семья?
Какой-то частью сознания она понимала — стоит сказать сейчас "нет", отказаться от свадьбы, отпустить его — и ничего этого не будет. Не будет разрыва с родителями, не будет клейма "женился на инвалиде", не будет косых взглядов и шепотков за спиной. Но другая часть кричала — не смей! Не смей отказываться от счастья только потому, что другие не считают тебя его достойной!
Той ночью они засыпали в разных комнатах — впервые за долгое время.
Утром зазвонил домашний телефон. Аня подкатилась к тумбочке, сняла трубку:
— Алло?
— Анечка? — голос матери. — Ты как, родная?
Аня прикрыла глаза. Мама. Мамочка. Уж она-то точно поймёт.
— Мам, — выдохнула она. — Олег сделал предложение. Мы поженимся.
Пауза. Долгая. Тяжёлая.
— Это он сам предложил? — наконец спросила мать.
— В смысле?
— Ну... ты не настаивала? Не говорила ему, что вам пора?
— Мама, — Аня чувствовала, как внутри что-то леденеет. — Что ты такое говоришь?
— Анечка, — голос изменился, стал увещевающим, как у детского врача. — Ты же понимаешь, что жизнь сложилась... не так. Ты же больше не нормальная девушка. Так зачем морочить ему голову?
— Ты же больше не нормальная девушка. Так зачем морочить ему голову?
Слова матери повисли в воздухе — тяжёлые, как свинец. Аня смотрела на телефонную трубку в своей руке, словно та вдруг превратилась в змею.
— Мам, — выдавила она наконец. — Ты это серьёзно?
Молчание. Потом вздох.
— Доченька, я же о тебе беспокоюсь, — голос матери стал мягче. — О твоём будущем. Олег — хороший мальчик, но... ты же понимаешь, что для него это жертва? Семь лет он был с тобой, не бросил. Уже геройство. Но брак? Ты думаешь, он не мечтает о нормальной семье? О детях? О том, чтобы жена встречала с работы, а не он вечно бегал и помогал?
Каждое слово — как удар. Аня закрыла глаза. В голове звенело.
Не нормальная. Жертва. Геройство.
Она просто хотела быть любимой. Быть женой. Быть, мать твою, счастливой. Неужели она просит слишком многого?
— Мне пора, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я перезвоню.
— Анечка, ты только не обижайся. Я же...
Аня повесила трубку. Внутри была пустота — звенящая, как после контузии. Она смотрела на кольцо на пальце. Аметисты мерцали в утреннем свете — такие красивые. Такие ненастоящие. Как и её счастье, видимо.
Весь день она молчала. Сидела у окна, не отвечала на звонки. Пришла Катя, бывшая коллега — единственная, кто остался после аварии. Принесла пирог, болтала о работе, о новом парне, о том, что видела классное свадебное платье для венчания. Аня кивала, улыбалась, но словно издалека, из-за стеклянной стены.
— Аня, ты в порядке? — спросила наконец Катя. — Ты какая-то... не такая.
— Какая же я? — Аня повернулась к подруге. — Не нормальная?
— Что? — Катя замерла с чашкой у губ. — Кто тебе такое сказал?
— Мама, — Аня пожала плечами. — Сказала, чтобы я не морочила Олегу голову. Что я больше не нормальная девушка.
Лицо Кати изменилось. Она поставила чашку, наклонилась к Ане:
— Она не права. Слышишь? Не права.
— А если права? — Аня закусила губу. — Катя, вы же говорите мне эти вещи, думая, что помогаете. Но вы не знаете, как это — быть во мне. Слышать, что ты больше не подходишь для любви. Не годишься для счастья. Просто потому, что у тебя не работают ноги.
— Аня...
— Ты знаешь, что сказала его мать? Что я обуза. И сестра — что если он на мне женится, то потеряет семью. А ты что скажешь, Кать? Скажи, что думаешь.
Катя молчала, опустив глаза. И от этого молчания Ане стало вдруг так больно, что захотелось кричать.
— Скажи, — повторила она тихо. — Ты же моя подруга.
— Аня, — Катя вздохнула. — Ты же понимаешь, что он мог бы выбрать другую. Ты его за собой держишь.
Вот оно. Произнесено. Наконец-то без уверток, без сожалений — просто голая, уродливая правда, которую все, оказывается, видели, кроме неё.
— Спасибо, — сказала Аня. — За честность. А теперь, пожалуйста, уйди.
Когда Катя ушла, Аня долго сидела у окна. Внутри уже не было ни злости, ни обиды — только пустота и усталость. Они правы, все правы. Она — не нормальная. Она — обуза. Она — та, кто держит прекрасного, доброго человека, который мог бы быть счастлив с кем-то полноценным.
Олег вернулся вечером — с букетом сирени и коробкой пирожных. Глаза у него были усталые, но улыбка — настоящая.
— Ты сегодня не отвечала на звонки, — сказал он, целуя её в макушку. — Я волновался.
Аня молчала, глядя в пол. Странно — за семь лет они всегда находили о чём говорить. А теперь — ни слова, ни полслова. Кто-то выкачал их все, как воздух из комнаты.
— Эй, — Олег присел перед ней, заглядывая в лицо. — Ты где-то потерялась. Я тебя зову — а ты будто в клетке.
Аня подняла глаза — в его взгляде не было ни жалости, ни раздражения. Только беспокойство. Он любил её, правда ведь? Но достаточно ли этого, чтобы перекрыть голоса всего мира, твердящего — ты ошибка, ты не заслуживаешь, ты не имеешь права?
— А ты уверен? — спросила она вдруг. — Ты правда уверен, что хочешь провести жизнь с человеком, которого тебе жаль?
Его лицо резко изменилось. Брови сдвинулись, глаза потемнели — будто кто-то выключил в них свет. На лице промелькнуло что-то — недоумение? обида? Но в следующий момент черты заострились, стали жёстче.
— Кто тебе это сказал? — голос стал ниже на октаву. — Мать? Сестра? Кто-то из твоих так называемых подруг?
Аня молчала, и это молчание было ответом.
— Они все, — выдохнул Олег. — Чёрт возьми, я их всех...
Он резко встал, прошёлся по комнате, словно в клетке. А потом вдруг остановился, порывисто развернулся к ней:
— Мне тебя не жаль. Мне больно, что ты сама не понимаешь, какая ты.
— Какая? — прошептала Аня. — Недееспособная? Неполноценная? Не нормальная — как сказала моя мать.
— Сильная, — он опустился перед ней на колени. — Умная. Красивая. Настоящая. Такая, с которой я хочу провести жизнь. Такая, без которой всё не имеет смысла. С которой я хочу всё — и брак, и дом у моря, и детей, если ты захочешь. И мне всё равно, что думают другие. Все эти люди... они не знают тебя. Не знают нас.
Аня смотрела на него долго. В тишине, в сумерках комнаты, медленно проявлялась та истина, которую она всегда знала, но начала забывать под градом чужих слов.
Истина была проста: он любил её. Любил — не из жалости, а потому что выбрал, увидел, почувствовал что-то в ней, что перевешивало всё остальное. И если весь мир говорит, что она не должна быть счастлива из-за своего кресла, то, может, стоит послать весь этот мир куда подальше?
— Олег, — она взяла его за руку. — Я... я не знаю, что делать. Я запуталась.
— А я знаю, — он вдруг улыбнулся. — Поехали.
— Куда?
— Подальше от всех этих людей. От их мнений, от их взглядов, от их жалости. Куда-нибудь, где нас никто не знает. Где мы сможем просто быть вместе. А потом решим, что делать дальше.
— И свадьба?
— Подождёт, — он сжал её пальцы. — Сначала нам нужно разобраться. С собой. Друг с другом. Без посторонних.
Аня смотрела на него — собранного, решительного, совсем не похожего на того растерянного мальчика, который был с ней в начале. Он вырос. Они оба выросли. И может быть, настало время делать свой выбор — не оглядываясь на других.
— Я согласна, — сказала она. — Поехали.
Маленький приморский городок встретил их ветром и солью. Не туристический рай — просто место у моря, где никто не знал их историю, никто не смотрел с жалостью, никто не шептался за спиной. Старый одноэтажный дом с широкими дверными проёмами, который они сняли на месяц, оказался неожиданно удобным для Аниного кресла — хозяйка, пожилая женщина с морщинистым загорелым лицом, сказала просто: «Тут раньше жил мой брат. У него тоже были проблемы с ногами. После инсульта».
Аня сидела на веранде, смотрела на море. Вечернее, темнеющее, с белыми барашками волн. Пахло водорослями и солью. Телефон она отключила ещё в поезде — впервые за много лет. Никаких звонков, никаких сообщений. Только они вдвоём — как в начале, когда только встретились, и весь мир был где-то там, далеко.
— Вот ты где, — Олег вышел на веранду с двумя чашками чая. — Смотришь?
— Смотрю, — она приняла чашку. — Оно меняется каждую минуту. Я никогда раньше не видела его так близко.
Олег присел рядом. Молчал, глядя на линию горизонта. За три дня здесь он словно сбросил груз с плеч — разгладились морщинки между бровями, ушло напряжение из плеч, голос стал спокойнее.
— Скучаешь по дому? — спросила Аня.
— Нет, — он покачал головой. — Совсем нет. Я будто проснулся. Понимаешь?
Она кивнула. Понимала. С той минуты, как они ступили на перрон в этом городке, что-то изменилось. Будто сбросили тяжёлое пальто в жару — и вдруг стало легче дышать.
— А как же работа? — Аня смотрела на его профиль, чёткий на фоне заката. — Семья?
— Работать можно везде, — Олег пожал плечами. — А семья... Моя семья сейчас здесь. Рядом со мной.
Он взял её за руку, тёплые пальцы сжали её ладонь. Аня вдруг подумала — вот оно, счастье. Не в том, чтобы быть как все. Не в том, чтобы соответствовать чьим-то ожиданиям. А в этом моменте, в этом человеке, который выбрал её — всю, со шрамами, с коляской, с тёмными днями и светлыми.
Они сидели так долго, пока море не стало совсем чёрным, а на небе не зажглись звёзды — крупные, яркие, каких не увидишь в городе. Олег вдруг встал, протянул руку:
— Пойдём.
— Куда? — она удивлённо посмотрела на него.
— На пляж. Я хочу показать тебе кое-что.
Он помог ей спуститься с веранды, усадил в кресло, и покатил по мощёной дорожке к морю. Аня улыбалась, глядя на его сосредоточенное лицо:
— Что за секреты?
— Увидишь.
У самой кромки воды он остановился, подхватил Аню на руки и понёс к шезлонгу, который, как она теперь заметила, уже был приготовлен. Рядом — небольшой столик с бутылкой вина и двумя бокалами.
— Ты всё спланировал, — она рассмеялась, когда он устроил её на шезлонге.
— Ага, — он лукаво улыбнулся. — Устраивайся поудобнее. Сейчас начнётся самое интересное.
Через несколько минут небо вдруг озарилось — яркий свет прорезал темноту, движущийся луч скользнул по воде, выхватывая полосу света. Маяк. Аня задержала дыхание. Мощный луч делал полный оборот, и тьма на несколько секунд становилась светом, а потом снова погружалась во мрак. Снова свет. Снова тьма. И так — бесконечно.
— Красиво? — спросил Олег.
— Очень, — прошептала она.
— Знаешь, — он опустился на песок рядом с ней, — я всё думал, что сказать тем, кто считает, что мы не должны быть вместе. Что ответить матери, отцу. Как объяснить. А потом понял — не нужно ничего объяснять. Я просто люблю тебя. И вот это всё, — он кивнул на маяк, на звёзды, на бескрайнее море, — это наша жизнь. И никто не имеет права решать, счастливы мы или нет.
Аня улыбнулась, глядя, как его лицо на секунду озаряется светом маяка, а потом снова погружается в тень. Свет. Тень. Свет. Тень. Как жизнь — с её взлётами и падениями. В этом мерцании она вдруг поняла — то, что казалось ей концом, было лишь началом другого пути. Не хуже, не лучше. Просто другого. Тоже стоящего того, чтобы жить. Чтобы любить. Чтобы быть.
Она рассмеялась — легко, свободно, как не смеялась уже давно. Он обернулся, удивлённый, и она увидела в его глазах отражение звёзд.
«Нормальные» — это те, кому больно, но они всё равно выбирают жить. И быть любимыми.
Читайте историю о предательстве:
И не забывайте подписаться на канал, чтобы не пропустить новые истории!