Сумерки богов, идолов и даже сумерки человека (обозначившиеся в контемпоральной культуре Германии — в первую очередь, через экспрессионизм) для консервативных революционеров означали одновременно и конец вечера, и начало утра. Отсюда — тематизации ночи, которая ярко проявилась уже у романтиков, а у консервативных революционеров стала преобладающей. Один из главных теоретиков этого движения Освальд Шпенглер (1880 — 1936), вскрывший фаустовский характер современной западной цивилизации, назвал свой программный труд «Закат Европы»[1] (оригинальное название на немецком «Der Untergang des Abendlandes»). Здесь важны очевидные для немца коннотации: «Abendland» — «Запад» и буквально «страна вечера», «вечерний край» («Abend» — «вечер», «Land» — «страна», «местность», «край»). Уже одно это наводит на мысли о закате солнца. Слово «Untergang» в немецком языке имеет несколько значений — «гибель», «смерть», «упадок», «падение» и т.д., а дословно означает «нис-хождение», «движение вниз» — от «Unter» — «под», «вниз», и «Gang», «ход», от глагола «gehen» — «идти». Поэтому в самом названии заложено двойное отрицание — сам «вечерний край» (Abendland) уже говорит о закате солнца, а «нисхождение» не просто усиливает эту коннотацию, но придает ей дополнительное диалектическое значение: в результате мы получаем «закат заката», «падение упадка», «гибель гибели». В этой диалектике манифеста Консервативной Революции Шпенглера заключается вся сущность этого движения: Запад есть край нигилизма, поэтому его «закатная» природа заключена в самой семантике его символического местонахождения, но это становится очевидным и эксплицитным только тогда, когда рушатся надстроенные над этим нигилизмом высокие формы культуры; когда эта культура вырождается и превращается в технику и цивилизацию (Шпенглер считал цивилизацию антиподом культуры, продуктом ее полного вырождения и охлаждения). Обнаружение конца, нигилизма, царства «раскрепощенной техники» требует реакции, поскольку упадок осознан как упадок, а ничто как ничто. Отсюда обращение Шпенглера на Восток (снова в символическом смысле) и его пророчества относительно будущей сибирской культуры, которая должна прийти как ответ на осознанный (!) конец Европы.
«Закат Европы» не технический сбой и не случайная катастрофа, которую можно было бы устранить, избежать или исправить. Это — судьба. Европейский человек всегда был отчасти Фаустом, носителем гипертрофированного рационального и волевого начала. А вся европейская история есть лишь постепенные фазы становление Фауста Фаустом, вплоть до демократизации этого типа, распространения индивидуалистического и рационалистического духа на все, включая самые широкие, слои населения. Сущность судьбы в том, что ее невозможно избежать, и европейцам остается лишь стать свидетелями конца их истории, чтобы получить — в кульминации героического жеста — возможность поучаствовать в творении нового, уже не закатного, а рассветного, ее этапа — нового Начала.
Развивая свой тезис о «Закате Европы», Шпенглер дает обширную картину различных обществ, также проходивших последовательные стадии: от культуры к цивилизации, которая, достигая своего пика, неизменно рушится, так как смерть в ней побеждает жизнь, и в свою очередь, низвергается освобожденной, но чаще всего дикой, варварской жизнью, которая кладет начало новой культуре. На примере древних цивилизаций и обществ Азии Шпенглер выстраивает грандиозную панораму циклических кругов, в которых находит свое выражение человеческий дух, взмывающий к высотам небес, чтобы снова низвергнуться в технику, материю и быт. Поэтому закат культуры, появление цивилизации и ее финальная и неизбежная катастрофа, по Шпенглеру, столь же органичны и естественны как фазы жизни — рождение, юность, зрелость, старение, смерть. Но как юные и зрелые люди зачинают детей, так культуры в момент расцвета становятся истоками иных культур, пробивающихся позднее сквозь останки прежних времен, охладевающих до цивилизации и материализма. Так сохраняется и преемственность, и диалектика противоположностей, и вектор исторического бытия, и цикличность всполохов жизни и ее мощи. Поэтому идеи Шпенглера не носят однозначно пессимистического характера: европейскому нигилизму суждено захватить своей уничтожающей мощью все то, что так или иначе способствовало его торжеству (в либерализме, индивидуализме, прогрессизме, научно-техническом прогрессе, материализме и т.д.) и что представляет собой его отстающие фазы (в том числе и классический консерватизм, отстаивающий всегда лишь вчерашний день, каким бы «современным» и «модернистским» по своему содержанию он ни был). Но из бездны катастрофы Запада суждено возникнуть новым силам и новым культурам. По Шпенглеру, немцы (как и славяне) являются «молодым народом», и поэтому у них есть шанс избежать тотального краха, на который обречена Европа, в том случае, если они обратятся к своей собственной немецкой идентичности, в том числе к мифам, иррациональному, к духу и душе, то есть к полноценной и живой немецкой культуре, а также к народам, еще менее затронутым духом европейской современности, нежели они сами — в том числе (и даже в первую очередь), к славянам. В этом случае они завоюют право на отдельную от Запада судьбу, преодолеют нигилизм и смогут отстоять свое будущее, вытекающее из германского прошлого, а точнее, из германского начала, которое вечно или, как минимум, сопричастно вечности.
В своей статье «Пруссачество и социализм»[2] и в других политических текстах (в частности, «Годы решений»[3]) Шпенглер развертывает цельную программу Консервативной Революции, призывая немцев отстаивать свою духовную свободу перед лицом Модерна и собственно Запада не только через культурную и идейную борьбу, но и через создание политического проекта, призванного воплотить в себе суверенное начало Германии. Ядром и образцом такого проекта Шпенглер считал Пруссию, как самую восточную (!) часть германских земель.
Источники
[1] Шпенглер О. Закат Европы. 2 т. М.: Мысль, 2003.
[2] Шпенглер О. Пруссачество и социализм. М.: Праксис, 2002.
[3] Шпенглер О. Годы решений: Германия и всемирно-историческое развитие. Екатеринбург: «У-Фактория», 2007.