На другое утро, явившись к Лютану, я застал его в избе за трапезой. Он восседал за столом в гордом одиночестве, а стряпуха крутилась рядом, подавая горячую кашу и лепешки. Старейшина сделал ей знак рукой, и баба с готовностью подлила ему в кружку свежего молока.
«Эка вокруг него суетятся!» - помыслил я про себя. Лютан, недолго думая, послал меня удить рыбу на речку. При этом он обмолвился, что Ладислава с бабкой Душаной ушли за деревню какие-то травы собирать.
Я вздохнул с облегчением, но, едва собрался покинуть горницу, старейшина остановил меня:
- Поди-ка сюда, Велимир! – сказал он мне, жестом указав на место напротив.
Душа моя так и упала в пятки. С замиранием сердца я воротился к столу и присел на широкую лавку. Лютан отхлебнул из кружки молока, вытер рот рукавом и отхватил добрую половину лепешки, сдобренной кислыми сливками.
- А скажи-ка мне, Велимир, - проговорил он угрожающе вкрадчиво, - не ведаешь ли, пошто Лада давеча сама не своя была?
Я сглотнул ком в горле.
- Не ведаю.
- Хм-м… воротился я вечером на родной двор, а дочь меня встречать не вышла. Бабка Душана наша токмо плечами пожала: мол, невдомек ей, пошто Лада затосковала. Я вот и помыслил… ты же на дворе весь день был, не приметил ли чего неладного?
- Я… я дрова таскал… не видал ничего… Ладислава тоже на дворе сидела, а после… после меня позвали похлебку есть…
- Вот как? – вскинул брови Лютан и усмехнулся. – Впервой такое слышу, чтобы бабка наша кого из чужих за стол с собою сажала!
Я смолчал, порешив сокрыть, что это Ладислава уговорила старуху позвать меня на трапезу. Лютан помолчал какое-то время, смачно уплетая лепешки, а затем махнул рукой:
- Ну, ступай… рыбу стряпухе принесешь. Она возьмет, сколько надобно, остальное можешь себе забирать. То-то Клёна довольна будет!
Старейшина криво ухмыльнулся, и я поспешил сокрыться из виду от греха подальше.
В тот день я справился с работой довольно скоро и уже к полудню притащил в избу Лютана порядочный улов. Оставшуюся часть я отдал матери, и та собралась стряпать похлебку.
- Ну что Ладислава? – спросила она. – Как нынче себя держала? Обижена, поди, на твои вчерашние слова?
Я рассказал матери еще давеча о той мучительной трапезе, поделившись своими опасениями. Отцу мне как-то неловко и боязно было открывать все то, что творилось на душе. Тем паче, ежели это касалось Ладиславы. Постыдным я почитал толковать с мужчиной об эдаких делах, а мать… она и есть мать: ей сердце открыть завсегда можно.
- Не было ее нынче дома, - сказал я. – Пошли они с бабкой Душаной травы собирать.
- Ну, вот и славно! – вздохнула мать. – Глядишь, пройдет время, там и позабудется все это! Боги милостивы: сыщется тебе добрая невеста!
- Да не надобно мне никакой невесты… - смутившись, буркнул я.
Мать токмо звонко рассмеялась на мои слова:
- Ох, Велимир! Мал ты еще, жизни не ведаешь. Подрастешь, сам за девками бегать станешь! Вот увидишь.
- Не стану! На кой они мне сдались…
- А как же иначе? Для всего своя пора приходит: и для труда честного, и для женитьбы, и для того, чтоб деток растить…
Я нахмурился:
- Нету у меня охоты семью заводить… вот вы с отцом живете, а покою не ведаете! Что проку в эдакой жизни?
- Не дело ты молвишь, сынок! – покачала головой мать. – Как же это – проку нету? А счастье наше? А вы, детки? Ты народился, после Леля, за ней – Полеля. Живем мы в согласии, друг о друге заботимся. Разве ж не славно это?
- Нету покоя в нашей жизни! Я – сын чужака, и отец горюет из-за этого…
- Он с тобою сызнова говорил об этом? – обеспокоилась мать, и глаза ее позеленели. – Молви, Велимир!
- Ничего он не говорил… да токмо сам я вижу, что у вас одни беды!
- Глупости это, сынок! Мы с отцом любим друг друга! И, хоть рожден ты от чужака, а Будай – отец тебе! Он тебя выкормил, он тебя взрастил, на ноги поставил. Скоро мужчиной станешь, трудиться наравне с ним будешь! Каковы же беды в любви? И тебя отец любит, токмо сказывает об этом редко.
- Пущай так… однако ж мне никаких жен не надобно! От девок этих одни горести…
- Ну, поглядим, поглядим, сынок! – грустно улыбнулась мать и погладила меня по голове. – А из-за Ладиславы не кручинься: мало ли что тебе бабка Душана наплела!
- А ежели правда это? Ну, что по нраву я Ладиславе…
- Ты держи себя с ней ровно: не избегай, не прячься. Молча свое дело делай, на нее и не гляди. Сама она смекнет, что не по душе тебе. Авось и отстанет. Девичья любовь – что ветер: была – и нет ее… малы вы покамест для любви-то настоящей.
- А есть она?
- Кто?
- Ну… любовь эта, как ты сказываешь… настоящая?
Мать грустно улыбнулась, поглядела мне в глаза:
- Есть. Куда же без нее-то!
Я помолчал, застыдившись. А затем выпалил неожиданно для себя самого:
- А Лютан?
- Что Лютан? – лицо матери помрачнело.
- Он тебя истинно любит?
Она отвернулась от меня, отошла к печке, занявшись делом.
- Я к нему в душу заглянуть не в силах, сынок! Но, думается мне, ежели бы он меня любил, то не пакостил бы нам.
- А ежели он и пакостит оттого, что желает, дабы ты его женой была?
- Оставь эти разговоры, Велимир! – голос матери переменился. – Горько мне мыслить об этом! Поди-ка лучше на двор да рыбу почисти. Смекаешь уже, как это делается.
- Смекаю…
- Вот и ступай. А мне тут управиться надобно.
На этом наша беседа с матерью и окончилась, но в душе моей поселилась неясная тревога. Тревожила меня не токмо Ладислава, но и жизнь нашей семьи, и незримое присутствие в ней Лютана…
Мне казалось, что мать чего-то недоговаривала, но я никак не мог осознать, чего именно. Как бы мирно мы не жили, меня давно уж мучило ощущение, будто над домом нашим нависла зловещая тень… Порой словно тучи набегали на ясное солнышко: смутные предчувствия терзали мою душу. Ведь Лютан до сих пор так и не стребовал долг с моего отца… долг за молчание, за хранение материнской тайны…
Потому, вестимо, отца и грызли тяжкие раздумья изо дня в день. Проходило лето, и он, лишенный возможности полноценно трудиться, заметно сник. Бабка Ведана строго-настрого запретила ему садиться за гончарный круг, покуда кости не срастутся, и отец места себе не находил. Мать лишний раз не просила его о помощи, памятуя об увечье, однако ж он бездельничать не привык: таскал одной рукой воду в избу, приносил дрова, находил себе мелкую работу.
Вечерами, окончив дела, мать запаривала на печи какие-то особые травы, коими нас снабдила знахарка, и они с отцом усаживались за стол «выгонять хворь». Отец подолгу отмачивал руку в целебной пряной жидкости, а мать устраивалась рядышком и усердно толкла в ступке травы для изготовления притирок.
По обыкновению, я, утомленный дневным трудом у Лютана, засыпал прежде, чем они укладывались спать. Но однажды я долго лежал с закрытыми глазами, а сон все не шел ко мне. Я притих и не шевелился, дабы не спугнуть подползающую дремоту, отчего отец счел меня спящим. Я услыхал, как он тихо сказал матери:
- Гляди, Клёна, эка Велимир у Лютана умаялся! Прежде никогда не ложился он столь рано. После целого дня в гончарне и то бодрее держался.
- Ты бы потолковал с Лютаном, - с укоризной ответила мать. – Коли Велимир все лето к нему ходить будет, эдак к осени парень совсем с лица спадет!
- Что ж я молвлю ему?
- Поди да скажи, что надобен тебе сын дома: работа у вас какая имеется, и тебе без подмоги туго.
- Дык… ведает Лютан, что я нынче не работник с увечьем-то!
- Ну, мало ли что он там ведает… придумай что-нибудь! Ради такого дела и облыжно молвить не грех. Уморит его Лютан своими наказами, ох, уморит! Вон как Велимир из сил выбивается…
- Ему труд на пользу пойдет, - возразил отец. – Пущай привыкает! Эдак вечно не сможет за твоей юбкой прятаться.
- Да что ты… - задохнулась от негодования мать. – Что ты, Будай?! Ты ли это молвишь?! Ведь сын он тебе! Пошто не жалеешь-то мальца?
- Не малец уж он – отрок давно. А то, что сын… положим, сын, да не по крови! Эдак я до сих пор не ведаю, что из него вырасти может… потому спуску давать ему нельзя!
Послышался грохот: это мать уронила на пол деревянную плошку. Я слегка разомкнул веки и сквозь ресницы стал наблюдать, как она встала из-за стола и стала собирать высыпавшиеся из плошки травы.
Окончив, мать поставила все на стол и отошла к печке, глядя на отца пристальным взглядом. Он, приметив это, вопросил:
- Чего глядишь, Клёна? Разве ж не правду я молвил?
- Да ты… ты… - мать не находила слов, - не узнаю я тебя, Будай! Коли не ведала бы, что хмельного ты в рот не брал, помыслила бы, что пьян! Пошто ты такие вещи страшные о Велимире сказываешь? Пошто винишь парня?
- Ни в чем я его не виню! – непривычно жестко отрезал отец. – Не надумывай, чего нет, Клёна! Я лишь молвил, что ему на пользу пойдет к труду неустанному привыкать! Пущай ходит к Лютану, что с того? Недолго уж до обряда третьего осталось, одарит его Ведана оберегом, и там не до нежностей станет. Каждый мужчина, ежели желает им зваться, делом должен быть занят всякий день! Потому пущай потихоньку жизнь взрослую познает! Что ж ты его, аки девку, до четырнадцати годков за подолом мыслишь держать?
- Ох, Будай, - покачала мать головой, - я вовсе тебя не узнаю! Откуда эта черствость-то в тебе?! Сперва упрекаешь, что не сын он тебе, после на работах у Лютана сгноить мыслишь…
- Довольно, довольно уж изворачивать мои слова, Клёна! – в голосе отца слышалось недовольство.
Лежа на своей лавке, я почуял, как комок досады подступает к горлу. Мне захотелось вскочить и выбежать вон из горницы, но я боялся пошевелиться. Я недоумевал над словами отца. Пошто он вздумал клеймить меня?! А может взаправду он меда хмельного испил и разум его помутился?!
- Ты в уме ли, Будай?! – воскликнула мать со слезами в голосе, и тут же осеклась, убоявшись разбудить нас.
Отец молчал, угрюмо глядя в миску с травами, где вымачивал хворую руку.
- Не ты, не ты это молвишь! – качала мать головой. – О, боги, чем заслужила я вашу немилость?! Опомнись, Будай: Велимир – сын тебе, ты его взрастил, ты его уму-разуму научил! Что ж это выходит – попрекаешь ты меня теперь грехом моим прошлым?! Ох, любый мой… да ты ли это… не узнаю тебя…
И она залилась слезами, отвернувшись от отца. Он же внезапно переменился в лице, проговорил:
- Прости… прости, Клёна… не мыслил я тебя упрекать, не мыслил дурного говорить! Всё эта рука проклятая… сижу без дела, аки нахлебник, вот и лезет на ум невесть что…
- А я страшилась того дня, когда начнешь попрекать меня сыном! Страшилась… недаром, видать…
- Полно! Говорю же: увечье меня это тяготит… почитай, до осени гончарня простаивать будет…
- Нет, не токмо это тебе в тягость! Не зря ты про Велимира речь повел… ох, ведала я, что этот день настанет…
- Ну, довольно, Клёна! Уговор с Лютаном силы мои точит… время идет, а он все не спешит долг брать… кабы ведать, что он выдумает! Лучше бы уж сразу на верную смерть отправил!
- Да что ты молвишь-то! – испугалась мать, утирая слезы. – Нас пошто оставить сиротами спешишь?! Велимир мал еще, дочки наши тоже… кто позаботится о нас, ежели тебя не станет?!
- А Лютан и позаботится! – ответил отец. – Чую я, наметил он меня тихо со свету сжить, дабы тебя в жены заполучить…
- И ты готов смириться с этим?!
Отец тяжело вздохнул.
- Не готов… да токмо против него я в бою не выстою…
- Ох… да не станет он тебя на бой вызывать: ему пересуды лишние для чего?
- Он-то не станет, да я, ежели проведаю, что сызнова он до тебя дотронуться вздумал, не смогу уж терпеть это! На бой кулачный его призову.
- Дак убьет он тебя! – заплакала мать. – Гнева богов не побоится, а убьет!
- А что мне еще остается? Позор терпеть?! А ежели сызнова он тебя обрюхатит?!
Мать молча плакала, глядя на отца, а затем произнесла каким-то мертвым голосом:
- Не обрюхатит. Не будет больше у меня дитя. Боги наказали меня за то, что ребеночка скинула…
- Пошто ведаешь, что не будет?
- Сердце подсказывает…
И она, понурив голову, вышла из горницы, тихонько скрипнув дверью. Я лежал на своем месте, едва дыша, и изо всех сил старался не всхлипывать. Слезы просто тихо лились из-под ресниц на лежанку, и вскоре я почуял, что подстилка под моей щекой стала влажной.
«Пошто отец так с матерью?! Пошто так про меня?!» - метались в голове отчаянные мысли. Сам не приметив как, я заснул в своем горе, желая, дабы услышанное оказалось страшным сном…
Ночью по моим жилам растёкся огонь. Я спал дурно: ворочался с боку на бок, стонал и пытался избыть это неведомое жжение внутри. Мать, пробудившаяся от моей возни, подошла ко мне, погладила по голове, приложила ладонь ко лбу.
- Да ты горишь, Велимир! – сквозь полусон услыхал я ее испуганный голос.
После я помнил лишь суету вокруг себя, звуки растапливаемой печи и оханье матери. Доносился до меня и голос отца: вестимо, они толковали обо мне.
- Отвар… сейчас изготовлю… жар у него… жар…
Слова, протяжно звучавшие в ушах, долго еще тревожили мое воспаленное сознание. Я не в силах был разомкнуть веки али молвить хоть что-нибудь: бессилие завладело мною, мысли и чувства спутались. Я, наконец, оставил всяческие попытки заговорить и отдался во власть пересилившей меня немочи. Вскоре я уже не слыхал ничего из происходящего вокруг: мною завладел огонь, и огонь этот был повсюду: в моем теле, душе, сердце. Я хватал ртом воздух и захлебывался жаром. Огонь был во мне и обступал со всех сторон.
Мать, стянув с меня рубаху, растирала мое тело каким-то пахучим снадобьем. Я даже не чуял ее прикосновений, как не ощущал вкуса отвара, которым она меня поила. После этого суета прекратилась и меня оставили лежать, прикрытым легкой тряпицей.
Я не ведал, сколько прошло времени, но, когда очнулся, все в горнице еще спали. У стола догорала лучина; в печке потрескивал огонь. Меня обрадовало, что разум прояснился, однако, тело по-прежнему сжигало невидимое пламя. Я вдруг ощутил острую жажду и позвал мать. Она крепко спала на своей лежанке и отчего-то не откликалась. Я даже не сразу смекнул, что кличу ее беззвучно, потому как лишился голоса.
Жажда вынудила меня встать на ноги. С трудом переставляя ноги, я пошел в дальний угол горницы, где стояла кадка с водой. На полпути я почуял, что ноги подкашиваются, и мне пришлось опереться на первое, что попалось под руку: прислоненный к печи ухват.
- Велимир! – раздался вдруг возглас матери. – Ты пошто поднялся?!
Она подскочила ко мне, поддержала, обняла.
- Пить хочу…
- Сейчас, сейчас мой родненький! Да отойди от печи-то: неровен час, обожжешься!
- Не чую я жара… разве ж горячо?
- Еще как горячо! Эдак и пышет жаром из топки! Не чуешь, никак?
- Не чую…
Изнутри меня сжигал такой огонь, что даже печь казалась холодной наощупь…
- Ох, милостивые боги! На, испей водицы, сынок! Испей… идем, я уложу тебя… ох, горе, горе… что ж с тобою вдруг приключилось?! Давеча все ладно было… на речке-то не продрог?
- Не продрог…
- Ну, ложись, ложись… ежели тебе к утру не полегчает – к бабке Ведане побегу… что ж это за напасти-то эдакие на нас…
Я сызнова провалился в забытье и постепенно крепко заснул. Очнулся я уже на следующий день: горница была пуста, сквозь окошко пробивался солнечный свет. Я пошевелился и не ощутил в теле прежнего жара, токмо слабость растеклась по всем конечностям.
- Ох… никак, мимо хворь прошла… - пробормотал я и продолжил лежать, прикрыв глаза.
Вскоре дверь горницы скрипнула и вошла мать. Увидав, что я очнулся, она кинулась ко мне:
- Проснулся! Ох, и напужал же ты нас, сынок! Как нынче, полегчало тебе?
- Угу, - промычал я. – Жар внутри утих.
- Слава богам! Я уж мыслила, сызнова с тобой что неладное! Но вижу: разум твой ясен, значится, все страшное позади.
- Что это… за хворь такая меня одолела?
- А кто ж ее ведает, сынок! – отвечала мать. – Я к знахарке собиралась бежать поутру, да, знамо, пощадили нас боги: отступила немочь. Заснул ты крепко, перестал гореть. Уж я порядком перетрухнула! Грешным делом мыслила, не из-за Лютана ли все это приключилось…
- Давеча… уморился я у него…
- Вот, вестимо, дело-то в этом! Не щадит он тебя… я после схожу к нему, потолкую: пущай отвяжется со своей работой! Тебе нынче оправиться надобно, сил набраться. Лето кончится – не до праздности станет, в гончарне трудиться с отцом будете.
Я вмиг припомнил ночной разговор отца с матерью и невольно сглотнул ком в горле.
- А он… был у Лютана? Рассказал, отчего я не явился поутру?
- Был, - коротко ответила мать. – Ведает уж Лютан, что хворый ты лежишь. Потому не тревожься: тебе силы нынче надобны.
Я с облегчением откинул голову на лежанку. Мать добавила:
- Ладислава-то как смекнула, что отец наш не запросто так пожаловал, сразу – шасть! – и рядом крутиться вздумала. Подслушивала, покуда они с Лютаном толковали-то. Ну, отец доложил, что беда с тобою, а она тут и всунься: «Пошто ж Велимир захворал-то?»
- И что ж отец?
- А ничего. Как есть, так все и сказывал.
- Да хоть бы мне вовек с ней не видаться! Я ведь с того дня ни разу с ней не столкнулся на дворе. Диковина какая-то.
Мать усмехнулась:
- Нету тут диковины никакой. Думается мне, девка нарочно избегала тебя. Горько ей было слова твои услыхать, вот и не ведала, куда деть себя от стыда и тоски.
- Это у Ладиславы стыд-то? – недоверчиво взглянул я на мать.
- Ну, не деревянная же она! Девка все же. А ежели не от стыда, так от досады мучилась. Не привыкла дочь Лютана, чтобы ей отказ был в чем-то…
- Это более на истину походит! – кивнул я.
- Ну, после об этом мыслить станешь, после! На, испей отвара целебного да лежи себе, сил набирайся. Мне на двор пора. Боги милостивы: скоро на ноги станешь, сынок…
Ежели бы тогда бабка Ведана оказалась со мною рядом, то почуяла бы, вестимо, что являет собой моя внезапная хворь. Но к знахарке никто не пошел, потому как с каждым днем мне становилось все лучше. Родные не сомневались, что я пережил обычную застуду али просто не сдюжил под началом Лютана. Мать то и дело старалась напоить меня ягодным отваром погорячее, сестрицы готовили молоко с медом и травами. А, меж тем, немочь моя не имела ничего общего с привычными человеческими хворями…
Однажды к нам в горницу заглянула Весняна: это было на исходе дня, когда солнце уж садилось и бросало косые лучи на дощатый пол сквозь узкое окошко. Она несмело остановилась на пороге, теребя длинные косы. Завидев ее, я приподнялся на своей лежанке и воскликнул:
- Весняна! Проходи, чего ты там стоишь? Никого нету, не бойся: на дворе все.
- А я ведаю, - отозвалась она. – Я за молоком пришла к твоей матери, и она дозволила зайти. Полегчало тебе? Я от бабушки услыхала, что захворал ты. Я и прежде прийти хотела, да убоялась мешать вам.
- Слава богам, полегчало мне!
- Боги милостивы… - Весняна, смутившись, опустила ресницы.
- Ты присядь, - я указал ей на место рядом.
- Бабушка ждет. Идти мне надобно. Я токмо увидать хотела, что ладно все с тобой!
- Ты заходи, коли пожелаешь…
- Зайду, - пообещала она. – Ах, позабыла совсем! Я тебе принесла кое-что.
Весняна вынула из маленького мешочка, привязанного к поясу, нечто махонькое и протянула мне на ладони. Что-то сверкнуло алым в луче заходящего солнца, падающем в окошко. На ладони девки красовался небольшой, но бесподобно чудесный камушек. Он имел цвет густой крови, но притом был прозрачным и удивительно прекрасным. Никогда я прежде не видал эдаких камней…
- Держи, Велимир! Это тебе оберег от меня.
- Оберег?
- Угу. Бабушка над ним особый заговор прочитала: она у меня помнит кое-что. Ей прежде знахарка наша сказывала.
- Откуда ж ты его взяла? Не на речке ж сыскала? У нас эдаких диковин и не водится…
- А сама не ведаю, - пожала плечами Весняна. – Я его в пыли, на земле увидала. То случилось, когда еще мужчины наши с базара приехали. Толкотня вокруг была… ну, я и подобрала его. Гляди, он будто бы огненный! На солнце так и горит!
- И взаправду, - восхитился я. – Хорош-то как! Что ж это за камень такой?
- Ты его спрячь. А желаешь, я тебе для него особый мешочек смастерю? Станешь на шее носить.
- На шее обереги Веданы носят, - усмехнулся я. – И я скоро получу его!
- Ну, ты где угодно его держи, - по лицу Весняны пробежала тень.
Мне стало жаль ее.
- Смастери! Стану носить и его! – горячо заверил я.
- Тогда жди, - просияла Весняна. – Принесу тебе скоро!
С этими словами она выбежала из горницы, тихонько притворив за собой дверь.
Назад или Читать далее (Глава 19. Перемены)
Поддержать автора: dzen.ru/literpiter?donate=true