Прошёл ещё месяц, а о судьбе Макара так и не было ничего известно. Сухие строки извещения «остался на поле боя» означали лишь, что он пропал без вести, а вовсе не то, что погиб. Так и ходила Ганя и не девкой, и не вдовой, уйти из мужниного дома она не могла до тех пор, пока судьба Макара оставалась неясной.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/Z_6Su8ge2ClFrkeb
А в родительский дом Ганя очень рвалась! Хоть и нелегко ей приходилось в родном доме, но жить под одной крышей со свёкром было гораздо тяжелее, каждый день Гане приходилось слышать его бесконечную ругань и укоры.
Спустя несколько дней пришло ещё одно извещение, в котором сообщалось, что Макар жив, находится в госпитале на излечении и через две недели должен отправиться домой.
- Палашка, жизнь моя и так горькая, а ещё скоро муж вернётся – совсем мне житья не будет, - плакала Ганя на плече у подруги.
- А ты думала, что помер он?
- Думала, Палаша, думала, скрывать не стану…
- Да, было бы лучше, если бы помер твой муж. Злой он, небось, вернётся…
- Боюсь я его возвращения, Палаша, ох, как боюсь. Как я просила своих батюшку и матушку – не отдавайте меня за него! Ох, как я их просила, Палаша, в ногах у них валялась! – всхлипывала Ганя.
- Жаль мне тебя, подруженька, я бы тоже не хотела оказаться женой Макара. Гадкий он…
- И злой… - добавила Ганя, захлёбываясь слезами и вспоминая о том, сколько тумаков и затрещин получила от мужа.
Ганя с ужасом ждала возвращения Макара. Когда она слышала, что открывались ворота в их дворе, сжималась в комок от страха. К её облегчению, это приходил кто-то из односельчан с очередной просьбой. Многие жители села ходили на поклон к зажиточным Кривошеиным, правда, в большинстве случаев получали отказ. Что отец, что сын Кривошеины не спешили оказать кому-то помощь, даже если имели такую возможность.
Ганя была как на иголках, ожидание Макара лишило её покоя и сна. Увидев в очередной раз, как открываются ворота, Ганя сильно зажмурилась, она была уверена, что это точно Макар.
Ганя ошиблась – это был не Макар, а почтальон, который принёс очередное извещение. Свёкра в тот момент в доме не было, поэтому неграмотной девушке приходилось до его прихода оставаться в полном неведении о содержании извещения.
- Нет! Не может быть! – закричал свёкор, едва взяв в руки извещение.
- Что там сказано, батюшка? – тихо спросила Ганя.
- Макарка! Сын мой единственный! Помер… в госпитале… от тифа… - выдавил из себя свёкор и закрыл лицо одной рукой.
Гане больших усилий стоило изобразить скорбь на лице. Ганя не любила врать и притворяться, но по-другому было нельзя.
Похоронив мужа, спустя сорок дней она вернулась в родительский дом. По обычаю, вдова обязана была находиться в мужнином доме до истечения сорока дней после его смерти. Считалось, что душа покойного все эти дни продолжает оставаться в доме, поэтому уходить раньше – большой грех. После сороковин бездетная вдова могла покинуть дом мужа, а уходу женщины с детьми свёкры могли препятствовать.
Родители Гани были отнюдь не рады её возвращению.
- Мы и так с хлеба на воду перебиваемся, - ворчал отец, - а тут ещё лишний рот!
Ганя понимала, что она стала обузой для семьи и от этой мысли ей было тяжело, она старалась, как могла, работала из последних сил, успевая помогать и отцу в поле, и матери по дому.
Тот год выдался засушливым, урожай собрали меньше, чем рассчитывали.
- Ох, что же делать мы будем? Чем кормиться весь год? – сокрушалась мать Гани. – Впроголодь опять придётся сидеть, с голоду пухнуть…
Гане казалось, что слова матери – это укор в её сторону.
- Матушка, я буду кушать совсем немного, - тихо сказала Ганя.
- Нам всем придётся кушать понемногу, - фыркнула мать.
Мать с младшей дочерью поставили в печь париться репу. Испекли хлеба, правда, совсем немного, по небольшому ломтю на каждого, начать экономить решили с осени. Поставили варить щи на воде, без мяса. Не барская все-таки семья, чтобы с мясом кушать, да и не вспомнить теперь, когда в последний раз у них мясо на столе было.
Когда глава семьи вернулся с работ и сел за стол, все последовали его примеру, быстро и жадно черпая ложками из общей деревянной посудины.
- В мужнином доме ты наверняка от пуза ела! – сказал отец, обращаясь к Гане. – Не голодно тебе у нас?
- Нет, батюшка, я сыта.
- Чем же ты сыта, дурёха?! Пустыми щами?! – отец хлопнул деревянной ложкой Гане по лбу. – Оставалась бы ты лучше в доме свёкра, он вроде не гнал тебя.
- Нет, батюшка, не хочу я там. Худо мне там было…
- А здесь лучше тебе? – взревел отец.
- В родительском доме всегда лучше, чем в чужом, - чуть слышно пролепетала Ганя, вжав голову в плечи.
Свёкор действительно предлагал Гане остаться, даже обещал не обижать, помощница по хозяйству в лице вдовой снохи ему была очень нужна. Но Ганя оставаться не собиралась, он с нетерпением ждала дня, когда сможет покинуть столь неприветливый дом.
Зимой Гане пришлось покинуть отчий дом – положение семьи было совсем бедственным. Ганя уехала в город, устроилась нянькой по найму, все деньги, что зарабатывала, отправляла родителям, а сама питалась тем, что оставалось от хозяев на столе. Иногда оставалось немного, поэтому за зиму Ганя заметно похудела.
Однажды в городе Ганя пошла в лавку за хлебом и случайно познакомилась с парнем, Германом. Парнем он был сельским, но из зажиточной семьи, а в город приехал, чтобы мясо продать.
В апреле случилось неожиданное – Герман приехал к Ганиным родителям и высватал её. Не смутила парня бедность Ганиной семьи, полюбилась ему девка – и всё тут. Правда, не знал на тот момент Герман, что Ганя вдова. Расстроило его это известие, очень расстроило, но всё равно он решил от Гани не отказываться.
Родители Германа были категорически против, не хотели видеть Ганю своей снохой, беднотой её брезговали и вдовьей участью, но Герман сумел переубедить их.
Свадьбу сыграли в июне, своего нового мужа Ганя так полюбила, что стал он ей дороже всех на свете. И нельзя его было не любить: Герман так относился к Гане, что не знала она никогда к себе такого отношения.
Счастлива была Ганя по-настоящему, наверное, впервые в жизни, наглядеться на своего мужа не могла, всё она для него была готова сделать, всё ради него перенести.
А переносить Агафье пришлось в мужниной семье немало. Кроме Германа, у свёкров был старший сын, женатый, у него росло двое мальчишек. Была ещё дочь, на год младше Гани. К нраву всех приходилось приспосабливаться, всем угодить, всем услужить, на работу Ганя бежала первой, а за стол садилась последней.
Но это бы ещё терпимо, а плохо было то, что в такой семье настоящего порядка не было. Свёкор человек был мягкий, заправлять всем любила свекровь, что было большой редкостью в те годы.
Агафью свекровь невзлюбила с первых дней за то, что добра мало принесла в приданое. Сначала под нос себе ворчала, потом осуждать Ганю на людях стала, выговаривала ей и в семье.
Прошла зима после свадьбы, наступила весна. Решил Герман любимую жену к Пасхе обновкой порадовать, кофту новую сшить. Отец согласился, обещал денег дать, зато мать, как услышала, взбеленилась.
- Да вы с ума сошли, что ли? Где ж это видано – молодуху обряжать?
- Отчего же не справить ей наряд? – возразил ей муж. – Ганька отродясь нарядов не видела!
- А мы чем виноваты, что у ней нет ничего? 3аботилась бы о себе в девках! А то на-поди: году замужем не пожила и справу с мужа спрашивает. За коим шутом мы такую голую взяли? Да ещё и вдову! 3а Германа любую хорошую девку дали бы...
Не послушали мать, справили кофту Гане. Взъелась свекровь ещё пуще прежнего на сноху, проходу ей не давала, ругала и попрекала всем, чем только можно. Хотелось ей Германа на Ганю натравить, поссорить их, да не слушал её сын. Это ещё сильнее разжигало Ганину свекровь, ненависть к снохе росла с каждым днём.