Когда я поступила в педагогический, мама сказала: «Лида, только без глупостей». Глупостей — это она про парней. «Сначала диплом, потом всё остальное», — это железное правило нашей семьи. Мама знала, о чем говорила. Сама выскочила замуж на втором курсе медицинского, и вместо неотложной терапии получила меня и вечную работу на полторы ставки в районной поликлинике.
Ну и конечно, я сразу влюбилась. Удивительно устроен мир — стоит тебе пообещать, что ты не сделаешь чего-то, как тут же судьба подкидывает именно этот вариант. Как будто проверяет.
Сергей был старшекурсником из машиностроительного. Я заметила его в читалке. Такой тип серьёзных парней: очки, конспекты, вечная авторучка в нагрудном кармане рубашки. Но когда он улыбался, что-то внутри переворачивалось, как пластинка на проигрывателе. Щёлк — и уже другая музыка.
— Мальчики с технических факультетов слишком рациональные, — предупреждала мою подругу Танюшку её мама. Не знаю, стала ли Танюшка встречаться с технарём, а вот я — да. И вот что я вам скажу. У инженеров очень расчётливый подход к ухаживаниям.
Сначала Сергей изучил мой маршрут из института до общежития. Потом — «случайно» приходил в столовую именно тогда, когда я обедала. Однажды подсел за столик и сказал:
— Если каждый день есть эти макароны по-флотски, можно построить дорогу из кальция до следующего райцентра.
Я даже не поняла, что это была шутка, но на всякий случай улыбнулась. Он поправил очки и спросил:
— Лида, ты же Лида? Ты не хотела бы...
Мне показалось, сейчас скажет: «встречаться». У меня ком в горле застрял. А он закончил:
— ...показать мне свои конспекты по высшей математике? Аксиомы, доказательства, все дела. У нас на машиностроительном ни черта не понятно объясняют.
Представляете? Так и началось. С аксиом. Кто же знал, что через полгода я уже буду знать, как он храпит, и где у него родинка на спине.
В общем, на втором курсе мы расписались. В загсе была такая скукотища, мы даже шампанское пить не стали. Сбежали в «Космос» на дневной сеанс — крутили «Любовь и голуби». А потом ели пельмени, которые купили на последнюю стипендию.
Когда я забеременела, Сергей сказал: — Мы справимся.
Так странно звучало это «мы». Я ещё не понимала, насколько это правда.
Валюшка родилась в марте. Крошечная, розовая, с удивительным запахом — вроде молока и ещё чего-то неуловимого. У Сергея тогда был пятый курс, преддипломная практика, мешки под глазами. Но он каждый вечер возвращался с фруктовым желе — знал, что я его люблю. Мы жили на его стипендию и то, что присылали наши родители: банки с солениями, сушёные яблоки, иногда — перевод рублей на тридцать.
А потом было распределение. Для тех, кто не застал — это когда тебе говорят: поедешь туда, куда Родина пошлёт. И нет вариантов. Сергея отправили в Черёмушки — городок на триста тысяч, в четырёх часах езды на электричке. Проектный институт «Машдеталь», общежитие, потом обещали квартиру. Мы радовались — своя квартира! Пусть через три года, но своя!
Мы все вместе переехали в Черёмушки — я, Сергей и годовалая Валюшка. Нам дали однокомнатную хрущёвку, потому что семейные. Соседи сверху держали кроликов прямо на балконе, а снизу жила старушка баба Шура, которая стучала шваброй в потолок, когда мы включали «Маяк» или когда Валюшка слишком громко топала.
Сергей устроился в институт, а я подала документы на перевод в местный пединститут. В деканате посмотрели на меня, как на врага народа: — Какой перевод? Какая заочка? У нас план набора. Мы государственных учителей готовим, а не домохозяек!
Оказалось, перевестись я могу. Но только если найду место и сдам разницу. А пока — извольте доучиваться там, где начали. Для меня это был удар. Как? А ребёнок? А семья?
Полгода я металась между двумя городами. Сергей брал отгулы, чтобы посидеть с Валюшкой, когда я уезжала на лекции. Потом соседка стала помогать — баба Шура, та самая со шваброй. Оказалось, добрейшей души человек. Но ребёнку нужна была мать.
В конце концов стало понятно: кому-то придётся пожертвовать. И выбор пал на меня. Я вернулась в родной город доучиваться, а Валюшка осталась с Сергеем. Ей уже было полтора года, она ела с ложки, говорила "папа" и "баба" и смешно пыталась надевать носки.
— Не переживай, мы справимся, — сказал Сергей. — Год пролетит быстро.
Валюшка, помню, в тот день даже не плакала, когда я уезжала. Сидела на руках у отца и сосредоточенно жевала сушку. Я рыдала всю дорогу до вокзала, а она — хоть бы что. Предательница.
Через год деканат наконец смилостивился. Я получила открепление с формулировкой «в связи с воссоединением семьи» — звучало как в шпионском фильме. Впереди был ещё год учёбы, но теперь уже в Черёмушках.
На вокзале Черёмушек было холодно и пахло мандаринами. Новый год на носу. Я стояла, комкая в руках варежки, и ждала, когда Сергей с Валюшкой подойдут. На платформе мелькнула его фигура — он толкал санки перед собой. В огромной дублёнке, как медведь. Я побежала навстречу: — Серёж! А где Валя?
— На санках, — он приподнял плед, показывая спящую дочку. — Тише, она только уснула. У неё режим теперь: с двух до четырёх спит. А если помешать — потом не уложишь.
Я уставилась на него. Какой ещё режим? Какие «с двух до четырёх»? Моя трёхмесячная дочь, которую я помнила едва умеющей держать головку, вдруг обзавелась режимом, о котором я ничего не знала?
— Ты замёрзла, — он обнял меня. — Пойдём скорее домой, я щи приготовил. Тебе с мясом или постные будешь?
«Он умеет варить щи?» — было первой мыслью. А второй — «Почему я этому удивляюсь?»
Сергей звонил мне раз в неделю из телефона-автомата возле универмага. Я ждала этих звонков как праздника. Однажды он сказал: — Лид, ты не переживай, но у нас тут Валюшка приболела. Лёгкий насморк.
Я чуть трубку не разгрызла: — Какой насморк? Каплями капаешь? Как температура?
— Всё нормально, — в его голосе звучало то самое, что бесит любую мать на свете. Спокойствие. — Температуру сбили, каплями капаем, ноги парили, чай с малиной я ей заварил.
— Подожди, что? Ты сам ей заварил малиновый чай? — А что тут сложного? — удивился он. — Кипяток, малина и немного меда. Она выпила полчашки, потом захныкала, но я ей сказку рассказал, про зайца этого, с морковкой, и она уснула.
В этот момент я поняла: мир перевернулся. Мужчина, который раньше не отличал стирального порошка от соды, теперь заваривает лечебные чаи и парит детские ножки. Кто-то похитил моего мужа и заменил его на домашнего волшебника.
Наши с Сергеем письма для истории сохранила. Когда-нибудь их будут изучать социологи. «Как мужчина в СССР научился пеленать и вышивать крестиком — удивительная трансформация».
«Лидочка, у нас всё хорошо. Валя научилась говорить «киска» и пытается так называть соседского Бориса Николаевича, когда тот надевает свою лохматую шапку. Неудобно получается. А на днях я открыл для себя чудесную штуку — крахмал для белья! Оказывается, если добавить его при стирке, пелёнки становятся жёстче и лучше впитывают. А ещё я наконец понял, как варить манку без комков. Надо не сыпать крупу в кипяток, а наоборот — заливать кипятком небольшие порции крупы при постоянном помешивании. В общем, мы тут осваиваем науку».
Как он справлялся со всем этим, до сих пор загадка. Работал с восьми до пяти, потом бежал в детский сад (устроил Валюшку через знакомого зама заведующей, обменяв место на чертёжную доску для их методического кабинета), потом готовил, стирал, гладил пелёнки.
Когда я рассказывала об этом подругам, они закатывали глаза: — Да ладно, небось мама ему помогает? — Какая мама? Она на метеостанции за полярным кругом. — Тогда сестра? — Нет у него сестры. — Тогда любовницу завёл, — шептали они многозначительно.
«Любовница» приехала на выходные к своему ребёнку с авоськой, полной дефицитного яблочного пюре, и с мечтой хоть раз выспаться перед новой учебной неделей. Сергей встретил меня с распростёртыми объятиями. Буквально: руки растопырены в стороны, потому что в одной — кастрюля с пережаренной подливкой, в другой — утюг.
— Держи Валюшку, я сейчас закончу гладить её платьице!
Хотела переодеться с дороги — обнаружила, что моя одежда разложена по цветам. Тёмное к тёмному, светлое к светлому. У Сергея, который в общежитии носил одни и те же джинсы по две недели, вдруг прорезалась страсть к сортировке.
Валюшка обняла меня, но как-то прохладно, без восторга. Потом деловито сообщила: — Мама приехала. А папа щи вкусные варит.
«Папа» и «щи» у неё звучали так органично, что я почувствовала укол ревности.
Вечером, когда дочка уснула, а мы сидели на кухне, Сергей рассказывал мне свои бытовые открытия: — Представляешь, если сначала занавески замочить в солёной воде, а потом уже стирать, они белее становятся.
— Серёж, ты в себе? — перебила я. — Ты вообще кем работаешь? Инженером или прачкой?
Он осёкся, посмотрел на меня озадаченно: — Я просто рассказываю, что узнал за это время.
— А о работе своей ты хоть что-нибудь расскажешь? Или только о том, как правильно вешать пелёнки?
Наверное, это было обидно. Я сразу поняла — задела его за живое. Но он не вспылил. Только пожал плечами и тихо ответил: — Ты знаешь, когда ты один с ребёнком, работа — это просто место, где тебе платят деньги, чтобы ты мог купить ей сапожки. Всё.
Той ночью я долго не могла уснуть. Рядом посапывал Сергей, привычно положив руку мне на плечо. Но что-то изменилось. Он стал другим — и дело не в том, что он научился готовить и стирать. Он как будто повзрослел. За этот год, что меня не было, он стал... надёжнее, что ли. Раньше я всегда была уверена, что если случится что-то серьёзное, спасать будет мне. А теперь уже не знаю.
Когда выходные закончились, и я садилась в поезд, он стоял на перроне с Валюшкой на руках. Она спросила: — А когда мама вернётся? — Скоро, — ответил Сергей. — Совсем скоро.
Осталось подождать всего три месяца. А потом... всё будет хорошо. Я буду учиться в пединституте Черёмушек, мы снова станем нормальной семьёй. Валюшка перестанет считать отца лучшим специалистом по манной каше. Сергей вернётся к своим чертежам и расчётам.
Всё будет как раньше. Ну, почти как раньше.
Только я не знала, что Сергей, который приучился к домашним делам, к порядку, к своему режиму — это уже совсем не тот Сергей, с которым мы начинали эту историю.
Когда я окончательно вернулась, через три месяца, всё оказалось... странно. Как будто я гостья в собственном доме. Валюшка капризничала, если я её причёсывала — не так, как папа. Плевалась манной кашей — не такая, как папа варит. Сергей сам гладил себе рубашки, хотя я предлагала помочь.
Я-то думала, что вернусь героиней-спасительницей, а оказалось, что никто тут особо и не тонул.
Первая неделя после возвращения была похожа на бой местного значения. Я пыталась восстановить свои позиции в квартире, а Сергей с Валюшкой, сами того не осознавая, сопротивлялись.
— Валя, к обеду винегрет будет, — сказала я однажды. — Не хочу винегрет. Хочу как папа делает, — насупилась дочь. — А как папа делает? — С горошком сверху, цветочком.
Я посмотрела на Сергея. Тот смутился: — Ну, я ей выкладываю горошек в форме цветка. Так она лучше ест.
«Боже мой, — подумала я, — он даже сервировкой занимается».
Или вот: однажды утром Сергей обнаружил, что на его рубашке нет одной пуговицы. — Ничего, я пришью, — сказала я, довольная, что наконец-то пригожусь. — Да не надо, я сам.
И достал из тумбочки коробку с нитками. Разноцветными. Аккуратно подобранными по оттенкам. С воткнутыми иголками.
— Откуда у тебя такая коробка? — оторопела я. — Купил в галантерее. А что? — Просто... я в нашей семье, по-моему, никогда ей не пользовалась. — А, — он махнул рукой. — Это когда Валюшка пошла в садик, ей нужно было на всю одежду метки пришить. Вот и научился заодно.
Вечером я обнаружила, что Сергей заранее гладит Вале платья на неделю вперёд. Развешивает их в шкафу по дням недели. «Как белье в прачечной», — подумала я, разглядывая эту систему.
— Зачем? — спросила его. — Так проще утром собираться. У нас там с Валькой конвейер: она умывается, я завтрак готовлю. Потом она ест, а я посуду мою. И времени в обрез, чтобы успеть к восьми, когда детсад открывается.
— Я могу теперь помогать, — сказала я. — У меня лекции только с девяти.
В глазах Сергея мелькнуло что-то странное. Как будто раздражение. Или сомнение.
— Конечно, — сказал он. — Только мы уже привыкли...
«Мы», — мысленно повторила я. Они теперь были «мы». А я?
Через неделю, когда я уже почти свыклась с мыслью, что в этом доме больше не главная, произошел разговор, который всё перевернул.
Я вернулась с лекций, поиграла с Валюшкой, уложила её спать. Сергей в это время перебирал бельё в комоде.
— Что ты ищешь? — спросила я. — Да вот думаю, может, что-то постирать?
Он вытаскивал наволочки, осматривал их на свет, возвращал обратно.
— Постирать? — переспросила я. — Ага... Всё чисто. — Погладить? — он открыл другой ящик. — Всё гладко. — Серёж, ты в порядке?
Он закрыл шкаф, сел на краешек дивана и вдруг сказал: — Знаешь, теперь понимаю мужиков с гаражами и удочками. Когда у тебя всё отняли — даже стирку, — начинаешь искать хоть какой-то смысл жизни.
Я опешила. — В каком смысле — отняли? — Я привык, понимаешь? — он смотрел в окно, не на меня. — Целый год я сам решал, что готовить, как мыть окна, как с ребёнком гулять... Это было моё. А теперь вроде как должен всё тебе обратно передать. И кто я теперь?
В его голосе была такая растерянность, что я не выдержала — села рядом, взяла за руку: — Но ты же не обязан был всё это делать. Ты же мужчина, инженер...
Он вдруг горько рассмеялся: — Инженер... Знаешь, сколько нас таких умников в институте? Тридцать человек на отделе. И все делают одни и те же расчёты. А дома... дома я был нужен. По-настоящему. Когда Валька болела с температурой, и я её на руках всю ночь носил, чтобы она уснула — вот тогда я чувствовал, что делаю что-то важное. А не когда косинусы в формулы подставляю.
— И что, — я не верила своим ушам, — ты хочешь остаться домохозяйкой?
— Не передёргивай, — он поморщился. — Просто... я не хочу быть как дядя Толя из третьего подъезда. Приходит с работы, газету читает, а жена вокруг крутится: «тапки надень, суп поешь». И так до пенсии. Он даже не знает, в какой комнате у них веник хранится. А потом эти мужики идут в гараж, потому что дома им делать нечего. Я не хочу так.
Мы долго молчали. Я размышляла, что сказать в ответ на этот неожиданный монолог.
— А я? — спросила наконец. — Что мне в этой истории делать?
— Не знаю, — честно признался он. — Может, найдём золотую середину?
Той ночью я долго не могла уснуть. Переваривала нашу беседу. Перебирала в голове разные варианты. Как же нам найти эту самую середину? Я была воспитана на твердом убеждении, что мужчина работает, а женщина ведёт хозяйство. «Любит мужа, примет мужа — ласки мужние и грубость...» — это была неоспоримая система координат. С Сергеем она рухнула.
Утром я проснулась с чётким планом действий. Встала, оделась, растолкала мужа: — Подъём, товарищ инженер! Сегодня мы проведём революцию.
— Что? — сонно моргал он. — У нас новый порядок. Я учусь и работаю, так? У тебя работа и ребёнок, так? Значит, делим обязанности поровну.
Муж сел на кровати, протирая глаза: — И как ты это себе представляешь?
— Ну, например, — я заговорщически понизила голос, — ты оставляешь себе пылесос. Я учусь и работаю, у меня нет времени быть твоей служанкой.
Он не сразу понял, что это шутка. А когда до него дошло, рассмеялся так громко, что разбудил Валюшку.
— Лид, — сказал он, — ты иногда такая... Стоп. Так ты не против, чтобы я...
— Чтобы ты продолжал быть хорошим отцом? Нет, не против. Только теперь мы это разделим. Понимаешь? Чтобы оба делали всё.
— А если я лучше справляюсь с готовкой? — А если я лучше с глажкой? — Значит, так и делаем, — подвёл итог он. — По способностям.
Валя, сонная, пришлёпала к нам в комнату, забралась на кровать между нами.
— Мам, пап, вы чего такие шумные? — и устроилась, как между двумя подушками.
Я посмотрела на Сергея, он — на меня. И мы оба поняли: она права. Нужно быть рядом, а какие там обязанности — это не самое главное.
«Стирка по субботам» — так мы теперь жили. Чёткое расписание как в армии, только с человеческим лицом. Сергей стирал и готовил, я гладила и пылесосила, вместе убирали и ходили в магазин, по очереди забирали Валюшку из садика. Его коллеги крутили пальцем у виска, когда узнавали, что он сам печёт пироги. Мои однокурсницы шушукались, что я «сижу у мужа на шее», потому что он стирает своё белье сам.
Сергей никогда не жаловался. Только иногда, когда был особенно вымотан, говорил: — Теперь я знаю, почему наши бабушки сидели у подъезда с таким достоинством. Они своё отработали. Своё отвоевали.
Однажды к нам зашёл его начальник отдела — немолодой уже мужчина с пузцом и вечно красным лицом. Застал картину: я за учебниками, Сергей на кухне, в переднике, что-то помешивает в кастрюле.
— Курочкин, — опешил начальник, — ты что, сам готовишь?
— Да, — спокойно ответил Сергей, переворачивая котлеты, — а что?
— Ничего, — замялся гость, — просто... не мужское это дело.
— А когда я пелёнки стирал, это было мужское?
Начальник только крякнул и перевёл разговор. А потом, уже в дверях, хитро прищурился и спросил у меня: — А вы... не боитесь?
— Чего?
— Ну... — он замялся. — Что муж... того... на сторону не пойдет?
Я чуть не рассмеялась. Сергей? Который складывает рубашки идеальными квадратиками и знает двадцать три способа приготовления гречки? Да откуда у него на это время? Но вслух сказала только: — Нет, что вы. Не боюсь.
В первое лето всей семьёй мы поехали на дачу к моим родителям. Папа был шокирован, когда Сергей вызвался помогать с обедом.
— Зятёк, забей, — папа похлопал его по плечу. — Пойдём лучше забор поправим. Тут работа для настоящих мужиков.
— А борщ варить — для ненастоящих? — искренне удивился Сергей. И пошёл на кухню помогать маме.
После полдника мы ходили на речку. Сергей расстелил одеяло, достал из сумки игрушки для Валюшки и книжку. Расположился читать. Краем глаза я видела, как отец качает головой.
— Что, Сережа тоже любит почитать? — спросил отец вечером.
— А что в этом такого?
— Понимаешь... мужчины обычно предпочитают активный отдых.
— А помнишь, как он ночами с температурящим ребёнком носился? Это тоже была работа для настоящих мужчин, — улыбнулась я.
Родители так и не поняли наш уклад. Что ж, им повезло жить в чёрно-белом мире, где всё разложено по полочкам: мужское — налево, женское — направо. А мы попали в цветной мир, с полутонами и оттенками. Он сложнее, но и интереснее.
Сергей в конце концов нашёл баланс: продолжал работать инженером, иногда задерживался на важных проектах, но дома всегда был готов и к стирке, и к готовке, и к прогулкам с ребёнком. А иногда, в выходные, отпрашивался на рыбалку — но не для того, чтобы сбежать от дома, а чтобы побыть наедине с собой. И всегда возвращался, причём не только с рыбой, но и с новыми идеями: что приготовить, какой цветок посадить на балконе, как украсить Валюшкину комнату.
Однажды, когда мы уже закончили с делами и просто пили чай на кухне, Сергей сказал: — Знаешь, у нас на работе все хвастаются новыми магнитофонами и мотоциклами. А я вот шутил как-то, что мечтаю о посудомойке.
— И что?
— Все смеялись. А потом Николаич, который с сорок пятого года в строю, подошёл и сказал: «Молодец. Только тот, кто стирал марлевые подгузники, знает цену отглаженной рубашке».
Мы рассмеялись. Это была наша внутренняя шутка теперь — про подгузники и рубашки. Про то, как жизнь всё перевернула, закрутила и выдала нам не то, чего мы ждали, а то, что на самом деле было нужно.
Валюшка, уже шестилетняя, деловито раскладывала на столе счётные палочки — готовилась к школе.
— Пап, — сказала она, не поднимая головы, — а ты как думаешь, в школе будет интересно?
— Конечно, — ответил он, — ты же там научишься читать.
— Я уже умею, — гордо сказала дочь. — Ты же меня научил.
Вот так и жили. Не то чтобы идеально. Иногда ссорились, иногда уставали друг от друга. Но всегда знали — мы вместе. Даже если не совсем обычным способом.
Вот такой муж точно никогда не скажет "ты без меня никто!", как в этой истории:
Не забудьте подписаться на канал, чтобы не пропустить новые истории!