Дурачков на Руси не казнили, а любили
Романов дал Марье карт-бланш на проведение рождественского бала. И это задание оказалось очень кстати: ей жизненно необходимо было чем-то трудоёмким занять себя, чтобы выйти из состояния тоски и пустоты.
Она валялась в постели, обесточенная, смотрела в потолок, размышляла и сама с собой разговаривала. И вдруг её осенило: она и в самом деле больше не любит Романова. И он её тоже. А возвращает её себе раз за разом исключительно из-за уязвлённого самолюбия.
Марью в содрогание привела его угроза сделать ей лоботомию. И пусть это была шутка. Но очень, однако, зловещая. Какое счастье, что у неё есть небесный защитник, который научил её в целях самозащиты насылать на агрессора депривацию вплоть до аннигиляции, то есть, превращать тела в антитела. Романову эту способность Зуши не дал, и правильно сделал. Не созрел товарищ.
Однако как далеко готов зайти Романов в своём стремлении обезличить её, подрезать крылья? Чтобы она была под линейку?
Своим любовницам он без раздумий стирал память о себе, чтобы те не навредили его репутации. Не та ли участь ждёт и её, когда он найдёт, наконец, самую-самую? – ноюще дёргало у неё в сердце. А то, что он будет и дальше потакать своим животным хотелкам в процессе поиска этой самой-самой, она не сомневалась.
Он не любит, а просто терпит её. Они не сонастроены, не чувствуют друг друга. И свои походы налево при нелюбимой жене он за предательство не считает и прекращать их не планирует. Просто сейчас он на какое-то время затаился и решил поиграть в примерного мужа.
Марья с горечью осознала, что они с Романовым общаются, не затрагивая тонкие струны души и высокие вибрации. Ему они не по нутру. Вот скабрезности – это да, это его!
Жить рядом с ним ей стало безрадостно. Постоянно тянет исчезнуть с его глаз. Но он в который раз накинул на неё лассо и вернул в стойло.
Марья вдруг с ужасом поняла, что её уже тянет сбегать! “Я что, стала наркошей? У меня адреналиновая убегайная зависимость?”
Романов ведёт себя пока прилично, а ведь ей для побега нужен весомый повод. Увы, такового пока нет. Появился лишь мелкий поводишко с организацией бала. Теперь ей можно будет прятаться от мужа, прикрываясь организационным перегрузом.
И всё же, надо смотреть правде в глаза, она смертельно устала от своих побегушек. И он тоже. Нервы у обоих ни к чёрту. Поэтому, решила Марья, лучше какое-то время плыть по течению. Не пускать в душу пустые переживания.
И вдруг что-то внутри её неприятно ковырнуло.
«Ты что творишь? Кто ты такая – судить его? Тебя прислали любить его, поддерживать и служить ему, а ты мучаешь его и провоцируешь на совершение противобожьих поступков!»
Марья не поняла, был ли это голос Зуши или собственная совесть царапнула.
Она пробкой из бутылки вылетела из-под одеяла. Лихорадочно оделась и переместилась в «Сосны», в часовенку – для уединённой молитвы, хотя Романов запретил ей куда-либо отлучаться без его ведома. Ей от себя самой стало гадко!
«Господь добрейший, я на грани провала миссии! Потому что слишком глубоко погрузилась в человечье, пристрастилась к земным удовольствиям, искала услады в общения с ветрами, лесами, островами, животными, а рядом без моей любви и сочувствия задыхался человек, которого мне поручили. И я люблю его до сих пор! Но высокая энергия любви гаснет в болоте обид, претензий, ревности и прочих дурацких требований! И его и моя души-птицы увязли и изнемогают».
Марья затеплила лампады, зажгла свечи у образов. Горячо помолилась. Наплакалась. Ей было так стыдно, так огорчительно! Она легла на подушки для земных поклонов, плотнее запахнулась в шубу. Рыжие кудряшки разметались по полу. Согрелась и незаметно задремала.
Это был точно не сон. Она не успела уснуть. Потому что слышала завывания ветра в печной трубе, шорохи и хлопанье отодравшейся черепичины.
Это было промежуточное состояние полуяви.
Она увидела снегопад. Стена из кружащихся снежинок уплотнилась и превратилась в высокую кирпичную кладку. По ней карабкались люди, много людей в серых хламидах с капюшонами. Они лезли, обдирались, калечились, соскальзывали вниз, но вставали и вновь карабкались, и некоторые уже оседлали стену и отдыхали на самой верхотуре. Марья легко подпрыгнула и оказалась там же. И что она увидела за стеной? Полнейшую темноту. Но то была не пугающая, а очень приятная бархатная чернота.
И вдруг в бесконечной дали она узрела светящуюся точку, которая стала расти, увеличиваться и превратилась в пятно света.
И в этом окошечке появился лик неизъяснимой красоты. Видение длилось ровно минуту. Несмотря на парсеки расстояний, лик виделся чётко, словно был рядом. Пушистые льняные волосы, какие бывают у малых деток, до плеч. Идеально вылепленное лицо. Большие, прекрасные прозрачные глаза, полные тончайшей грусти, любви и сострадания. Волнистая русая бородка и такие же усы над красивыми губами цвета лепестков роз. Христос!
Он смотрел на неё без укора, без ожиданий чего-либо. Просто смотрел и вливал в неё золотистое тепло своей бесконечной духовной любви. И вместе с потоками этого невыразимо приятного тепла в неё вошло напоминание: “Ничего ни от кого не требуй, а тихо лучись, согревай всех, кто притянулся в твою орбиту, кто притулился к тебе – к неугасимой печурке в этом насквозь промёрзшем мире. И в первую очередь, люби и грей душой своего мужа”.
Марья очнулась и долго не могла прийти в себя. За окошком стемнело. А она никак не могла заставить себя встать и вернуться домой.
Вдруг она услышала скрип снега. Дверь рывком распахнулась. Так начальственно открывать дверь может только один человек!
– Вот ты где! И слава Богу. А то я забоялся, что ты опять свалила!
– Святик, родненький мой Святушко! Как я рада видеть тебя, сердечко моё!
Романов не поверил своим ушам. Давненько жена не называла его столь ласково.
– Ты здорова?
– Я жива, здорова и счастлива. Прости меня, любимый, за все страдания и неприятности, которые я тебе доставила, дура неумная. Я так сожалею! Нет мне прощения. Я просто умираю от любви к тебе, солнце моё ясное на все времена!
Романов встревоженно приложил ладонь к её лбу. Там всё было нормально.
– Давай-ка метнёмся домой, молитвенница моя. За ласковые слова отдельное спасибо. Вообще-то я и так не собирался наказывать тебя за ослушание. Да, кстати, я тоже люблю тебя, радость моя. И всегда буду.
Они оставили свечи догорать в канделябрах, выбрались из сугробов и пошли, обнявшись, в усадьбу. Там было протоплено: Зая и Антоныч прилежно заботились об усадьбе.
Романов разделся, помог снять шубку и ботинки закоченевшей Марье. Вдвоём они нагрели себе еды, вскипятили чайник, поели. Романов с приятным удивлением взглядывал на жену, не понимая, отчего она так сияет.
После ужина он мягко, но властно увлёк её в спальню, сказав:
– Мытьё посуды никуда не убежит. Пойдём-ка на наше супружеское ложе. Тебя надо срочно отогреть.
Марья по пути обняла его и положила голову ему на плечо:
– Подожди немножко, любимый. Постель тоже не убежит. Я хочу сказать тебе, что сегодня претерпела полное преображение. Больше я никогда не доставлю тебе боли. По крайней мере, буду изо всех сил стараться. Веришь?
– С трудом. Но верить хочется. Надеюсь, ты это обещание сдержишь. С речами на сегодня всё?
Они сели на постель.
– Ещё полслова, царюшенька.
– Ну если только пол.
– Знаешь, кто сегодня меня уму-разуму поучил и велел тебя крепко любить и душой греть? А, ладно, всё равно не угадаешь.
– И кто?
– Христос!
– Вот видишь, что ты наделала! Вынудила высшего в мироздании авторитета приструнить тебя, разгильдяйку! Теперь остаётся делом доказать мне свою внезапно возродившуюся из пепла любовь.
– Ты не понял, Свят!
– Что не понял?
Глаза Марьи заблестели, как звёздочки.
– Он тебя любит. Явился самолично заступиться за тебя. Свят, это ж такая честь! Я потрясена.
Романов притянул к себе жену.
– Да, любит, поэтому и послал мне тебя.
...Утром за завтраком он сказал Марье:
– Ну что ж, старушка, ты подарила мне прекрасную ночь любви. Надеюсь, твоё усердие в этом плане войдёт в традицию?
– То ли ещё будет, мальчишечка мой ясноглазый. И дни, и вечера, и утра тоже будут только нашими!
– Звучит идиллически, но приятно. Кстати, как идёт подготовка к балу?
– Сперва надо решить по деньгам.
– Не ограничиваю.
– Тогда всё в порядке. Калькуляцию отправлю тебе на почту прямо сейчас.
– И программу тоже.
– А вот насчёт программы, царь-батюшка, не обессудь, но – нет!
– Как это? – перестал он жевать. – Я должен знать, что ты там нагородишь.
Марья встала, обошла стол, нежно обвила руками его шею, потёрлась щекой о его щетинистую щёку.
– Святик, мур-мяу, это невозможно. Я готовлю тебе сюрприз. И народу тоже. Это будет никакой не бал, милый. А царское Рождественское гуляние под открытым небом.
Он отложил вилку и с любопытством уставился на неё.
– Хотя бы в общих чертах!
– Святенька, сладенький. Ну никак!
Он слегка захмелел от её мурлыканья. Притянул к себе, поцеловал. Учащённо задышал.
– Поесть не дашь, чертовка. Сюрприз она мне тут готовит. Без эксцессов?
– Зуб даю, всё будет в рамках.
– Зуб не надо, дашь кое-что другое. Шевели ножками в спальню, милая!
– Ты, милёнок, как всегда, в своём репертуаре.
– Побурчи мне тут. Распалила – туши, – сказал он, снимая пиджак. – Я ж не виноват, что ты так соблазнительна.
– Попроси Зуши превратить меня в каракатицу.
– Типун тебе на язык! Будь всегда столь же прекрасной, жено. И туши мои пожары!
– Легко. Тут ещё такой вопросик, царюша. Я объявила всероссийский конкурс на мужественность и женственность. Победитель будет премирован танцем со мной. Победительница, соответственно, с тобой. Ты соблаговолишь согласиться?
– А если она окажется страшненькой?
– В России все женщины – красивые.
– Хочешь меня искусить? Ты точно никакой каверзы не задумала вроде теста на верность? Пусть Иван танцует.
– Как решишь, так и будет. Недельку на размышление тебе хватит?
– Пары дней достаточно. Однако и у тебя сроки поджимают. За две недели управишься?
– Мне придётся работать ненормированно. Ты не будешь против?
– Конечно, буду. Жена мне нужна под боком, а не где-то там. Уж будь добра, совмещай!
– Как скажешь.
– То-то, деточка. Такой покладистой и нежной ты мне очень нравишься. Иди же ко мне скорее.
… И вот в коллективах страны – учебных, творческих и производственных – состоялись электронные блиц-опросы, в результате которых на конкурс в Москву прибыли по полтысяче мужчин и женщин. Их протестировали и отобрали пятьдесят самых бравых и ответственных мужчин и столько же самых хозяйственных и ласковых женщин.
Победителей в день гуляния должны были выбрать жеребьёвкой Иван и Лянка. И этот день настал.
Три дня до сочельника мела метелица. Она завалила снегом Красную площадь, где назначены были гуляния. Мороз выдался щадящий – семь градусов. Марья велела снег не убирать, а лишь притопать его, чтобы кругом было белым-бело, как в зимней сказке.
Рождественское утро порадовало обилием солнца. Дневное светило лишь изредка и ненадолго пряталось за облака.
Площадь, рассчитанная на четверть миллиона зрителей, не вместила всех желающих поучаствовать в празднике, так как пришли несколько миллионов горожан и приезжих россиян.
Распорядители с громкоговорителями в руках предложили людям разместиться на прилегающих улицах, где на время шоу было приостановлено транспортное движение. Множество камер и огромные экраны на торцах зданий дали возможность всем желающим увидеть зрелище в мельчайших подробностях.
Марья отдала последние распоряжения и помолилась за успех мероприятия.
Царь-батюшка, премьер, наследник Иван и глава госбезопасности Радов традиционно уселись на свои места на возвышении у кремлёвской стены, утеплённые и защищённые от ветра. Куранты пробили десять раз.
Наступила тишина. Все ждали волшебства. И вот в центре площади среди толпы словно ниоткуда появился… табурет. Сбитый из свежих сосновых досок, метра в два высоты. На нём опять таки неизвестно откуда нарисовалась Марья. Она была в белой шубке и белых валенках. Голову ничем не покрыла, так что её буйные кудри янтарно пламенели в лучах солнца.
Марья объявила:
– Утро доброе, люди милые.
Облачко пара вылетело из её рта.
– Сегодня мы вместе, душа в душу празднуем день рождения самой духовной личности в подлунном мире – Христа Спасителя. И сообща дерзнём перекинуть мост между временами: нашим и библейским. Побудем на миг людьми, которые видели и слышали Его и дышали вместе с Ним одним воздухом. Для этого нам не придётся прикладывать усилия, так как люди тогдашние и сегодняшние – идентичны. Одними жизненными токами наполнялись тогда и сейчас. Так же жили, грешили, ели-пили, влюблялись, страдали, рожали, плакали и смеялись. С одной лишь разницей: тогдашние каким-то микроном соприкасались с живым Богом, могли приложиться к краю Его одежды, о чём-то важном спросить, взглянуть в пресветлые Его очи и получить от Него помощь… Но и сегодня любой при желании может ощутить Иисуса, ведь Он незримо с нами, со всеми и каждым.
Табуретка вместе с Марьей исчезла, и на их месте из-под земли вырос, сложился из модулей широкий, высокий и длинный подиум. На него по лесенке взобралась и характерной походкой демонстраторов одежды пошла молодёжь: внуки царя и его сановников, их сокурсники и одноклассники, известные артисты, музыканты, учёные и лидеры мнений.
Все они, однако, были одеты в живописные лохмотья, шкуры животных и разное драньё. По ярким деталям узнавали чёрных колдунов и ворожей, деградантов, алкоголиков, наркоманов, увешанного пантронташами охотника, браконьера, палача, вора, развратника, чёрного копателя, шпиона, бандита, гота, психа, маньяка и прочих маргиналов и устрашителей.
Вскоре подиум заполнился до отказа. Раздалась скрежещущая металлическая музыка, и под её мощный бит тусовка начала прыгать, дёргаться и дрыгаться, кривляться, визжать, орать, направо и налево раздавать тумаки и зуботычины, потешно драться и пинаться. Зрелище было, однако, не страшным, а комичным, потому что на площади находилось много детей.
Внезапно под ещё более динамичную мелодию с одной из зубчатых башен Кремля слетела юркая Баба Яга в тулупчике. Она стояла в ступе и помелом погоняла. По рыжим кудрям и тоненькой талии все узнали царицу Марью. Бабка сделала несколько виражей и кульбитов, выскочила из ступы, и та упала в толпу, но никого не зашибла, так как оказалась поролоновой. Марья ещё немного полетала и вдруг замерла на месте. Она показала рукой на восток. Взоры устремились туда. И вся Москва увидела диво.
В скоплении облаков творилось что-то невообразимое. Их, облака, словно кто-то месил. Они клубились, темнели, светлели, розовели, синели, меняли конфигурацию. И вдруг на фоне этой мешанины чётко проявился лик. Прекраснейшее лицо Того, Кого невозможно спутать ни с кем на свете. Это было изображение Спасителя.
Зрители в благоговейном экстазе повалились на колени, заворожённые грандиозной картиной, нарисованной самим небом.
Пока толпа устремляла взгляды наверх, стоявший на подиуме сброд преобразился. Ряженые скинули с себя страшные тряпки, стёрли с лиц кляксы и превратились в красиво одетых парней и девушек с одухотворёнными лицами. Вот только одежда опять таки была не современной, а библейской: мантии, хитоны и тоги, кетонеты и симлы. Здесь были пророки, фарисеи, мытари, книжники, водоносы, плотники, цари, апостолы, стражники и прочие многочисленные герои и героини священных эпизодов. Персонажи громко разговаривали на арамейском языке, и тут же сами себя переводили.
Ещё через некоторое время над толпой показались и двинулись вперёд невозмутимые губастые морды лохматых трёхметровых бактрианов – новозаветных животных, кораблей пустыни. Между горбами верблюдов, в окружении сум и кладей, покачивались древние волхвы-астрологи в чалмах и полосатых халатах, затканных золотыми лилиями. Марья определила на эти роли царевичей Тихона, Серафима и Василия.
А впереди каравана плыла яркая, лучистая звезда, похожая на маленькое солнце, и указывала путь. Этот сногсшибательный эффект устроил Андрей Огнев.
В абсолютной тишине животные прошли и скрылись за поворотом. Москвичи впервые в жизни увидели столь громадных, богатырских верблюдов. Двух бактрианов Марье доставили из Монголии и одного – из Забайкалья.
Затем в просеке, оставшейся после процессии магов, показалось стадо крупных белых овец, за которым шли пятеро пастухов с посохами и котомками. Их сопровождали два алабая, похожих на небольших белых медведей.
Марья подрядила на прогон отары Антоныча, подполковника Барского, губернатора Батюшкова, отца Топоркова и кинорежиссёра Лавра Лавочкина. Овцы мило блеяли, ребятишки-зрители гладили их вымытую шампунями шёрстку, Икар и Дедал негромко рычали, сгоняя в кучу улизнувших оторв.
Третья – последняя – группа пошла по помосту, с которого спрыгнули все, кто на ней доселе расхаживал.
Это были статный мужчина и молоденькая женщина в старинных одеждах, а в белой колыбельке, устроенной на ухоженной белой ослице, лежал крошечный мальчик, завёрнутый в шерстяное одеялко. Их сопровождала грациозная пума. С неба в это время посыпались лепестки белых, алых и персиковых роз, которые, достигая поверхностей, таяли, как снежинки.
Святое семейство под благоговейное молчание народа размеренно двигалось по подиуму, который невероятным образом всё удлинялся и удлинялся, пока не достиг конца площади.
Марию изображала Веселина, Иосифа – Елисей, а Богомладенца – Боголюбушка, крошечный сын Веселины и Андрея.
И пока они шли, звучал хором исполнявшийся всеми участниками представления самый радостный из ста пятидесяти псалмов Давида – сто второй, аранжированный и осовремененный Севой Арбениным. И в эти мгновения миллионная толпа вдруг задышала одной грудью. Всем стало светло, тепло и уютно! Москвичей затопил прилив всеохватной любви.
А Марья из лесного пугала превратилась в очаровательную деву в узорчатой телогрее, сафьяновых сапожках, велюровой алой юбке с длинным шлейфом и шляпке с пером жар-птицы.
Увидев её, бегущую по воздуху, толпа ахнула. Это было необыкновенное зрелище. Затем она вертикально зависла в морозной небесной лазури. Когда по подиуму прошло святое семейство, Марья встрепенулась и взмыла ввысь. Шлейф в какой-то момент оторвался и упал в толпу, рассыпавшись на сотни тысяч разноцветных лоскутков, на каждом из которых золотыми буквами была напечатана молитва «Отче наш». Ветер развеял их по всей Москве, и многим досталась целительная и оберегающая овеществлённая Христова молитва.
Попал экземпляр и в руки старичка с улицы Тихой, маявшегося болями в ногах от натоптышей. Когда дедок прочёл напечатанную золотом молитву, боли сразу стихли. И он вспомнил рыжекудрую девочку, явившуюся одним утром к его дому много-много лет назад. И вот теперь она, та девочка, – царица мира… «А ты её, старый дурень, тогда пристыдил!» – сердито сказал он себе.
А Марья надо было срочно согреть озябший народ. Она опустилась на подиум и встала с его края. Подала руку поднявшейся по ступенькам Лянке, а та – следующему участнику. По этому сигналу все артисты шоу взялись за руки. Громкоговоритель попросил народ включиться в начинающуюся игру, для чего протянуть руку рядом стоящему человеку и ни при каких обстоятельствах не разъединяться. Марья шустро спустилась по лесенке и ринулась в толпу, ведя за собой гуськом всю свою молодёжь.
Народ быстро сообразил, что от него требуется, и вскоре уже на площади возник гигантский многоярусный хоровод, похожий на бесконечные бусы. Марья продолжала бежать, увлекая за собой толпу, словно иголка нитку. Сперва она просто мчалась, вращая людское колесо, потом стала виться змейкой, волнами, делать восьмёрки и круги в кругах. Все сразу же согрелись. Теперь надо было народ развеселить. Марья принялась подныривать то под одни руки, то под другие, петлять, словно убегающий от охотника заяц, и уже через некоторое время так запутала хоровод, что он превратился в плотную кашу-малашу.
Люди, оказавшись нос к носу, стали знакомиться друг с другом, искромётно балагурить, и эти разговорчики в строю сопровождались взрывами хохота. В один момент кто-то запнулся и упал, и вся до упора закрученная в целое масса людей карточным домиком повалилась вслед. Смех стоял до небес.
А Марья уже распоряжалась на помосте, где был установлен аппарат для жеребьёвки. Вместо лотерейных билетов в двух прозрачных барабанах находились картонные квадратики. На них были напечатаны фамилии пятидесяти претендентов на звание Идеала мужественности и столько же – на Эталон женственности.
На подиум поднялись Лянка и Иван. Первая запустила руку в барабан, закрыла глаза и, перемешав квадратики, извлекла один. Соскоблив защитный слой, прочла: «Елизавета фон Берн»!
Победительницей выпало стать юной колонистке-христианке немецкого происхождения. Это была статная, спортивная, белокурая девушка с ярко-голубыми глазами, в броском макияже и ярком шарфе. Она выбралась из толпы, легко вскочила на подиум и подошла к Лянке.
Та спросила глазами Марью: кто будет танцевать с девушкой? Романов, конечно же, забыл озвучить своё решение по этому вопросу. Тогда Марья, обняв Лизу и надев ей на шею золотую цепь с усыпанной бриллиантами медалью, спросила в микрофон, с кем бы она хотела станцевать: с царём или царевичем. Девушка тут же ответила: «С царевичем Иваном».
Марья велела включить специально сочинённую к празднику нежную, мелодичную танцевальную мелодию.
Высоченный красавец Иван в длинном пальто-френче, с непокрытой головой, подошёл к олицетворению женственности и, галантно подав руку, пригласил на танец. И они остались на помосте в полном романтическом уединении. Большая часть зрителей подключилась к действу: кавалеры пригласили барышень и красиво закружили их на морозе. Зрелище двигающегося в такт людского многолюдья было восхитительным.
И тут Марья уловила телепатему сына: «Мам, продли музыку еще на десять минут». Она уважила Ванину просьбу, и танец затянулся. Елизавета явно понравилась Ивану! – пронзило Марью. Вот она, романовская порода!
И тут она увидела бледную от страха и боли Лянку и передала сыну: «Твоя жена в панике». Он немедленно остановился, поклонился Лизе, поблагодарил за прекрасные мгновения и помог спуститься с помоста.
Затем подошёл к барабану и, покрутив его, вынул квадратик с именем идеального мужчины. Отскоблил защитный слой и прочёл: «Ждан Топорков!»
Марья выронила микрофон. Она ушам своим не поверила. Да, на помосте уже появился он, бывший её телохранитель, ныне капитан госбезопасности. Рослый, подтянутый красавчик в форменном кожаном пальто и армейских брюках. Парень, ещё недавно считавший дни, чтобы назвать её своей невестой.
Он подошёл к ней пружинистой своей походкой. Она улыбнулась ему, обняла и надела на него цепь с бриллиантовой медалью. Оператор включил мелодию. Ждан положил руку на талию царёвой жены, второй сжал её ладонь в белой варежке. Его рука была тёплой и неожиданно властной. В его добрых глазах читалось: «Марья Ивановна, я честно выиграл у судьбы право на прикосновение к вам».
Зазвучала невероятной красоты песня «Снег в раю» в исполнении хора романят «Группетто». Пара сделала первые скользящие такты по подиуму. Сотни раз плясала она с ним на залитых солнцем, обжигающих плитах островка под названием Раёк!
Её партнёр по танцу был всё тем же почтительным и целомудренным деревенским парнем. И по-прежнему держал внутреннюю дистанцию. Но его глаза – они жили отдельной жизнью и говорили о том, о чём раньше он не осмеливался признаться вслух. А сейчас эти глаза кричали. Руки его тоже не молчали. Они вдруг обняли её и прижали к себе. И пара взмыла ввысь. И уже через минуту туда же взлетели внимательно наблюдавшие за происходящим Романов, Огнев и Радов.
К счастью, толпа в это время безмятежно танцевала и радовалась. Иван молниеносно взял на себя руководство действом. Он распорядился, и громкоговорители пригласили участников отведать смородинового чая и тульских пряников, горы которых в целлофановых обёртках призывно выглядывали из огромных корзин, расставленных по периметру площади.
Чай из больших латунных самоваров, окутанных дымком, разливали гостям румяные московские старшеклассники. Горячий иван-чаевый напиток основательно согрел и взбодрил зрителей.
Одновременно были объявлены пляски под гармошку, пение частушек, топутоха в кругу. Веселье продолжалось до глубокого вечера, так что поучаствовать в гуляниях смогли все желающие.
Ну а под облаками во время похищения Марьи происходило нечто. Колючий морозный ветер уже понемногу превращал Ждана и Марью в ледяную скульптурную композицию. Он расстегнул своё пальто и теснее прижал к себе царицу, укрыв её бортами и грея собой. И уже потеряв самоконтроль, как в лихорадке, проговорил ей на ухо: «Тэпаемся прямо сейчас на наш остров, Марья Ивановна. Я буду вашим защитником. Мне жизни без вас нет!».
И она ему в ухо со слезами в голосе ответила: «Бедный малыш, что же ты наделал! Раёк уже не наш! Там будут отдыхать образцовые супружеские пары. Слушай меня внимательно. Я спасу тебя, только ты меня не подведи. Мы оба должны сказать, что идея взлететь принадлежала мне. На порыве! Если не хочешь врать, хотя бы помалкивай. Ты услышал меня, Ждан?»
Он кивнул. В это время преследователи обнаружили их и подлетели вплотную. Романов был не просто зол. Он готов был растерзать в клочки неожиданного соперника. Несчастных танцоров тут же оторвали друг от друга.
Романов вместе с женой перенёсся в резиденцию, а незадачливый идеал мужественности через короткое время был помещён в конторе в обезьянник. До отдельного распоряжения Романова.
– Тебе жить расхотелось, балбес? – спросил Топоркова Огнев. – Ты на кого попёр? Тебя в прошлый раз еле отмазали! Сидел бы тихо, так нет, полез на рожон. И самое обидно, ты Марью Ивановну подставил!
– Я её люблю.
– Не ты один. Вопрос, любит ли она тебя?
– Она была ко мне добра.
– Эх, простофиля… Ведь хороший же парень, но уж очень наивный. У Марьи есть муж! И не просто муж, а абсолютный самодержец планеты Земля. Ты в курсе?
– Но ведь она тогда от него сбежала.
– Это их, а не твои трудности. В общем, сиди под замком и думай. Жить хочешь?
– Без неё – нет.
– Не вздумай эту фразу повторить ещё кому-то. Лучше прямо сейчас зашей свой рот.
– Мне конец, Андрей Андреевич? Я ведь не хотел ничего плохого. Просто думал поговорить с ней в уединении. Ладно я, мне всё равно жить неохота. А что он сделает с ней?
– Вот именно! Её по твоей милости ждёт нечто ужасное. Хочешь её спасти?
– Конечно!
– Она успела тебе дать указание?
– Да.
– Озвучь.
– Сказала, что возьмёт вину на себя. Но я этого не допущу. Инициатива была моя.
– Вот же дуболом! Не смей ей перечить! Делай, как она велела. Утопишь себя – угробишь её! Короче, Топорков. Рот вообще не раскрывай. Молчи и всё! Пусть будет видимость благородства. Она вытащит тебя из беды. И я со своей стороны помогу.
– Сделаю! Спасибо, Андрей Андреевич.
А Романов уже усадил Марью в высокое кресло в гостиной и грозно навис над ней, уперев руки в спинку над её головой. Потом схватил жену за плечи и несколько раз с такой силой тряхнул, что её внутренности едва не перемешались. Со страшной, душеразрывающей болью в голосе и бешенством в глазах приступил он к допросу.
– Ты очень жестокий человек, Марья! Ведь у нас наметился прогресс в отношениях! Зачем ты всё рушишь?! Чего добиваешься? Решила опозорить меня на весь мир? Хочешь свести меня с ума или ещё лучше – в могилу? Кто для тебя этот безмозглый пацан? Я в порошок его сотру за похищение царской жены!
Марья привстала, ласково и участливо улыбнулась мужу. Её глаза таинственно мерцали. Он не двигался и не давал ей простора для маневра. Тогда она влезла на кресло с ногами, кое-как раскопошилась и встала на коленки. Побежала пальцами по его щекам, ушам, подбородку, шее. Неспешно, лениво, грациозно, кидая на него выразительные взгляды, сняла с себя шубу и бросила её у кресла, стянула сапожки и зашвырнула куда подальше. Избавилась от юбки, свитера, белья и осталась в чём мать родила. Мягко разомкнула капкан его рук, выскользнула из западни, поправила волосы и, слегка покачиваясь, словно в замедленной съёмке двинулась в спальню.
Романов, как бык на привязи, послушно пошёл за ожившей Венерой Кабанеля. Возле кровати она остановилась. Принялась раздевать мужа лебедино-балетными движениями. Потом прижалась к нему, обнажённому, обвилась вокруг него и сделала карабкающееся движение.
– Святушек, душенька моя. Это была последняя и окончательная проверка тебя. Я бесповоротно убедилась, что ты мой, весь мой! Что ты бросишься вырвать свою пташку из лап коршуна. Отныне и навсегда я буду твоей до последней клеточки своего существа. И никогда больше никуда не денусь. Никуда и никогда!
– Вот именно! А то у меня уже паранойя началась. Меня чуть кондрашка не хватила. Думал, всё, больше не увижу тебя.
– Не будет больше ничего подобного! А этот глупыш Топорков просто тупо исполнил мою просьбу. Он всего-навсего статист. Я нечаянно его подставила…
– Прикрываешь его?
– Святичек, он не очень сообразительный, но служака отменный. Честный малый. И совершенно безвредный. Ну дурачок, что с него взять. На Руси дурачков никогда не казнили и даже не обижали, а, наоборот, любили. Не губи его, пожалуйста, прекрасненький мой.
– Ладно, пощажу. А ты послужишь мне. Хорошо послужишь! Будешь делать, как мне нравится, без всяких «фу».
– Может, даже и мне понравится?
– Гарантирую, милая моя консерваторша.
Позже Романов похвалил жену за столь не типичное для неё послушание:
– Ну вот, ты из неотёсанной дикарки стала, наконец, полноценной женой. Так держать! Обед стынет, пойдём!
– Царюша!
– А?
– После обеда айда на гуляния? Будем в этот праздник с народом! Да и тульского пряника хочется, и чая самоварного с дымком.
– Чего не сделаешь ради любимой!
… Они внезапно нарисовались в гуще танцующих на Красной площади рядом с Огневым и Веселиной.
– Ты просканировал Топоркова? – бросил Романов Андрею.
– Он чист.
– Распорядись, чтобы его накормили и выпустили. И пусть присмотрится к победительнице-немке. И на пушечный выстрел чтоб больше не приближался к Марье! Иначе ваше с ней совместное покровительство этому бестолковому паршивцу больше его не спасёт!
– Будет исполнено, Свят Владимирович.
– То-то же.
– Святик, ты эталон великодушия и мудрости, – подключилась Марья.
– Грубая лесть, лиса патрикеевна! Но мне приятно. И вообще, славный ты провернула праздник! Горжусь.
Продолжение Глава 122.
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.