Мы одиннадцать лет вместе. Знакомые на день рождения дарят нам одну открытку на двоих. Стальная свадьба, так, кажется, называется эта дата. Стальная — звучит прочно. Надёжно. Уверенно.
Только я, почему-то, чувствую себя бумажной.
Вадим снова уехал в командировку. Третий раз за месяц. Позвонил, сказал — Москва, важная встреча, буду через три дня. Я даже не спросила с кем встреча. Раньше спрашивала, он сердился, говорил, что не доверяю. И я привыкла — не спрашивать.
Мы ужинаем с Мишей вдвоем. Он ест тефтели, сосредоточенно работая вилкой. Сыну шесть, но он ест аккуратнее многих взрослых. Молчаливый, внимательный. Сидит с книжкой за обедом, если не одёрнуть.
— Мама, — говорит он, не поднимая головы от тарелки, — папа опять надолго?
— Наверное, — пожимаю плечами. — Говорит, три дня.
Миша кивает. А потом вдруг поднимает глаза и произносит:
— Мне лучше, когда его нет. Дышать легче.
Тефтеля застывает на моей вилке где-то посередине между тарелкой и ртом. Несколько секунд я просто смотрю на сына, не в силах произнести ни слова. Не потому, что удивилась. Напротив. Потому что он сказал то, в чём я сама боялась себе признаться.
Когда нет Вадима, мы с Мишей едим в кухне, а не в гостиной. Смотрим мультики на большом экране. Разговариваем громче обычного. Не вздрагиваем от звуков. Не оглядываемся на дверь.
Дышим свободнее.
— Почему ты так говоришь? — голос подводит меня, фраза звучит тише, чем хотелось бы.
— Потому что правда, — Миша пожимает плечами. — Папа всегда хмурый. Мне кажется, я ему мешаю.
"Мне тоже", — чуть не вырывается у меня. Я прикусываю язык. Нельзя говорить такое ребёнку. Нельзя жаловаться шестилетнему мальчику на собственного мужа. Это подло.
Но это правда.
Когда мы познакомились, Вадим казался таким... значительным. Серьёзный парень, хорошая работа. «Перспективный», — говорила моя подруга Нина, когда он впервые пригласил меня на свидание.
На третьем свидании мы поехали к нему домой, и я увидела его книжные полки. Достоевский, Кафка, Маркес. Он читал! По вечерам. Для души. Тогда это казалось признаком глубины.
Сейчас он не читает. Сидит с планшетом. Листает что-то часами. Я не спрашиваю — что. Он не говорит.
Первый год был нормальным. Мы узнавали друг друга. Съехались. Расставляли вещи в шкафах, притирались. Пытались совпасть.
Потом случилась свадьба, быстрая, почти случайная. Он предложил, я согласилась. Не из большой любви. Скорее, потому что так было правильно. Мне двадцать шесть, ему тридцать один. Пора.
И сразу — беременность. Миша. Маленький молчаливый человечек, который смотрел на мир так, словно уже всё понимал.
А потом... потом я начала замечать.
Как Вадим не смотрит в глаза, когда рассказывает про встречи.
Как всегда проверяет телефон, прежде чем положить его на видное место.
Как от его рубашек стал пахнуть другой парфюм.
У меня в салоне полгорода стрижётся, я знаю десятки запахов. Это был не мой.
Я понимала. Всё понимала. Но молчала. Потому что стыдно. И страшно. Поднять эту тему — значит услышать правду. А правда — это решения. Шаги. Выбор.
Я не была готова.
Иногда, укладывая Мишу спать, я смотрела на его тонкие руки, серьёзные глаза. И думала — как я могу разрушить его мир? Лишить отца?
Но сегодня я смотрю на сына и понимаю: он уже знает. Чувствует. В шесть лет. И говорит мне это прямо, без подтекстов, как умеют только дети:
«Мне лучше, когда его нет».
— Мама, ты чего? — Миша смотрит встревоженно. — Я что-то не то сказал?
— Нет, — я глотаю тугой комок в горле. — Всё нормально.
— У тебя лицо такое... огорчённое.
Я качаю головой. Мой маленький мудрец. Замечает выражения лиц. Чувствует напряжение. В этом весь Миша — видит больше, чем говорит.
— Просто задумалась, — улыбаюсь ему. — Доедай, и пойдём читать перед сном.
Перед тем как лечь, проверяю телефон. От Вадима ни слова. Обычно в командировках он хотя бы отправляет дежурное сообщение — «Всё нормально, устроился в гостинице».
На этот раз молчание. Я знаю, что это значит. Знаю — и боюсь признать.
Ночью я не сплю. Лежу, смотрю в потолок. За стенкой ровно дышит Миша. «Дышать легче». Шесть лет, а уже понимает. И живёт с этим. С отцом, которому мы мешаем.
Я закрываю глаза и вижу себя — одиннадцать лет назад. Рыжая девчонка с дипломом парикмахера и огромными планами. Мечтала о собственном салоне. Смеялась громко, не оглядываясь. Флиртовала легко, без страха. Куда делась та девчонка?
Сейчас я работаю в чужом салоне. График неудобный, зарплата средняя. Вадим всегда говорит клиентам — «моя жена стрижёт» — с такой интонацией, словно это что-то временное. Несерьёзное.
«Ты без меня никто», — сказал он год назад, когда я заикнулась, что хочу поискать другую работу.
Тогда я проглотила эти слова. А сейчас они возвращаются ко мне в тишине ночи. И я вдруг понимаю: он прав. Я действительно никто.
Утром Миша копается в тарелке с кашей. Я тороплю его — в садик пора.
— Мама, а когда папа вернётся? — Через два дня. А что? — Ничего, — он поднимает глаза. — Просто спросил.
Я киваю. Провожаю его до группы, машу через стеклянную дверь. Спину держу прямо, чтобы воспитательница не заметила ничего странного. Потом бреду к остановке, и плечи медленно опускаются сами собой.
На работе привычная суета. Стрижки, покраски, укладки. Руки делают всё автоматически. Ножницы, расчёска, фен. Клиенты сменяют друг друга. Кто-то болтает без умолку, кто-то утыкается в телефон. Я киваю, улыбаюсь, поддерживаю разговор.
"Как дела?" — "Замечательно." "Как муж?" — "Всё хорошо." "Как сын?" — "Растёт."
Простые вопросы. Заученные ответы. Ложь, ставшая такой привычной, что я уже не замечаю её.
В обед звонит Нина. С Ниной мы дружим со школы. Она единственная, кто знает, как обстоят дела на самом деле.
— Как ты? — спрашивает Нина. — Вадим где? — В командировке. Опять. — В какой город на этот раз? — в её голосе слышна ирония. — Москва. — Ну да, конечно, — хмыкает она. — Ань, мы можем встретиться вечером? Поговорить? — А что случилось? — Просто хочу тебя видеть. Миша с тобой будет? — Нет, он у мамы сегодня. — Отлично, тогда приходи ко мне. На ужин.
Я соглашаюсь. Работаю до семи, забираю Мишу из сада и отвожу к маме. Она живёт недалеко, через два квартала.
— Останешься у бабушки, ладно? — спрашиваю я сына. — Мне нужно встретиться с тётей Ниной. — Хорошо, — кивает он. — А можно взять книжку, которую мы вчера начали? — Конечно.
Мама встречает нас у двери. Смотрит внимательно, хмурится, но ничего не говорит. Только когда Миша уходит в другую комнату, тихо произносит:
— Что-то случилось? — Всё нормально, — отвечаю привычно. — Просто устала. — Под глазами круги. Ты спала? — Да. — Врёшь, — она качает головой. — И худая стала. Нельзя так. — Мам, всё в порядке, правда. Мне пора к Нине.
Она вздыхает. Знает, что я не скажу. Мы с мамой всегда были близки, но в последние годы я отдалилась. Не хотела, чтобы она волновалась. Или жалела меня. Или того хуже — советовала, как поступить.
В метро гулко и шумно. Я еду четыре остановки, глядя в тёмные стёкла напротив. В отражении — женщина с усталыми глазами. Мама права — круги под глазами. И морщинка между бровей. Я не помню, когда она появилась.
У Нины пахнет корицей и яблоками. Она что-то готовила. На столе вино и две тарелки.
— Пирог будет через двадцать минут, — говорит она. — Садись, рассказывай. — О чём? — О том, что происходит. На тебе лица нет.
Я вздыхаю. Отпиваю вино.
— Вадим ушёл в очередную «командировку». Ничего нового. — И ты делаешь вид, что не знаешь, куда он на самом деле уходит? — Я не делаю вид. Просто... какая разница? Это ничего не меняет. — Меняет! — Нина ставит бокал. — Ты можешь уйти от него. — И куда я пойду? С Мишей? — Ко мне. К маме. Снимешь квартиру. Есть варианты, Ань. — Это всё слова, — качаю головой. — А на деле? Кому я нужна? С ребёнком, с моей зарплатой...
Нина смотрит на меня долго, не мигая. Потом говорит:
— Помнишь, когда мы были в школе, ты мечтала стать парикмахером. Открыть свой салон. А я говорила, что ничего не выйдет. Что это глупости. А ты рассмеялась мне в лицо и сказала: "Вот увидишь, я буду лучшей."
Я улыбаюсь. Помню, конечно.
— И что случилось с той девочкой? — спрашивает Нина. — Куда она делась? — Выросла. Поняла, что не всё так просто. — Врёшь, — Нина наклоняется ко мне через стол. — Её сломали. Ему одиннадцать лет понадобилось, чтобы убедить тебя, что ты ничтожество. А ты поверила.
Её слова бьют под дых. Я смотрю в бокал, не поднимая глаз.
— Дело не в нём, — говорю тихо. — Дело во мне. Я боюсь. — Чего? Остаться одной? Так ты и так одна. С чужим человеком. — Не в этом дело... — А в чём?
Я молчу. Как объяснить, что каждый день просыпаюсь с комком в горле? Что страх врос в меня, как вторая кожа? Что я забыла, как дышать полной грудью?
— Вчера Миша сказал, что ему легче дышится, когда отец в отъезде, — произношу наконец. — Шестилетний ребёнок это почувствовал. А я всё терплю.
Нина молчит. Потом берёт мою руку:
— Миша вырастет и будет думать, что так и должно быть. Что нормальная семья — это когда женщина боится мужчину. Когда она проглатывает всё. Когда в доме не чувствуешь, как дышишь.
Я закрываю глаза. Вижу сына. Его серьёзное лицо. Спокойный взгляд.
— Мне не нравится то, что я вижу в зеркале, — говорю едва слышно. — Каждый день смотрю на себя и не узнаю. Будто кто-то другой. — Так измени это. Ты же помнишь, какой была. — Помню. Но не знаю, как к ней вернуться.
Нина сжимает мою руку:
— По чуть-чуть. Шаг за шагом. Начни с малого. — Она смотрит мне в глаза. — Только не молчи больше. И не делай вид, что всё нормально. Ради Миши. Ради себя.
Я киваю. И на секунду что-то сдвигается внутри. Крошечная трещина в стене страха.
Когда возвращаюсь от Нины, захожу к маме за Мишей. Она открывает дверь, держа палец у губ:
— Заснул на диване. Над книжкой.
Я вхожу в комнату. Сын спит, свернувшись калачиком. Рядом раскрытая книга. Я осторожно убираю её. На странице картинка — мальчик, летящий над городом.
И мне вдруг становится до боли ясно — Миша не должен расти в доме, где нельзя дышать. Где мать каждый день немного умирает от страха. Где смех звучит, только когда отец уезжает.
Я забираю спящего сына домой, укладываю в постель. Сажусь рядом и долго смотрю на его лицо. И чувствую, как внутри что-то меняется.
Не знаю ещё — что именно. Но что-то важное.
Вадим вернулся через четыре дня, не через три. Вошёл в квартиру, бросил сумку в коридоре. От него пахло дорогим парфюмом и чужим домом.
— Миша спит? — спросил он, даже не взглянув на меня. — Да. Уже поздно.
Он кивнул, прошёл в ванную. Я слышала, как шумит вода. Вадим принимал душ долго, будто смывал с себя что-то, что не уходило. Потом вышел, завернутый в полотенце, прошёл в спальню. Я осталась на кухне.
Эти четыре дня я много думала. Ходила с Мишей в парк, в кино. Мы смеялись. Ели мороженое. Я рассказывала ему про свою работу. Он — про новую книжку. Мы разговаривали — по-настоящему. Это было... легко. Спокойно.
А теперь Вадим вернулся, и дом снова наполнился тяжёлым, густым воздухом.
— Есть что поесть? — Вадим заглянул на кухню, уже в домашней одежде. — В холодильнике жаркое. Разогрей.
Он удивлённо поднял брови. Обычно я вскакивала, разогревала, накрывала на стол. Но не сегодня.
— Устала? — спросил он без особого интереса. — Да.
Вадим пожал плечами, открыл холодильник. Достал кастрюлю, поставил разогревать.
— Как прошла командировка? — спросила я. — Нормально. — Он не повернулся. — Подписали контракт. — С кем? — С партнёрами. — Его плечи напряглись. — Тебе это неинтересно. — Почему ты так решил? — Потому что тебе всегда было неинтересно.
Вот так просто. Мне было неинтересно. Мне, а не ему. Он переворачивал всё, выставляя виноватой меня. И я верила.
Раньше — верила.
— Вадим, — я сделала глубокий вдох. — Нам нужно поговорить. — О чём? — Он сел за стол с тарелкой. — О нас. О том, что происходит. — А что происходит? — Он посмотрел на меня впервые за вечер. — Ты врёшь мне.
Наступила тишина. Вадим замер с вилкой в руке. Потом медленно положил её.
— Ты о чём? — О твоих «командировках», — я старалась говорить спокойно. — Я знаю, что ты уезжаешь не по работе. — Бред какой-то. — Он поморщился. — С чего ты взяла? — Я не идиотка, Вадим. — Голос дрогнул, но я справилась. — Одиннадцать лет вместе. Думаешь, я не вижу, когда ты врёшь?
Он побарабанил пальцами по столу. Потом вздохнул, словно разговаривал с капризным ребёнком:
— Ань, ты придумываешь. У тебя паранойя началась. — Он снова взял вилку. — Иди ложись, успокойся.
Раньше я бы так и сделала. Ушла. Проглотила. Сделала вид, что поверила.
Но не сегодня.
— Нет. — Я села напротив. — Больше этого не будет. — Чего «этого»? — Вранья. Игры в счастливую семью. Всего этого.
Вадим отложил вилку. Глаза его сузились:
— Тебе кто-то что-то наговорил? Нинка твоя? — При чём тут Нина? Я сама всё вижу. И чувствую. Как ты отстранился. Как врёшь. Как тебе неинтересны ни я, ни Миша. — Чушь, — отрезал он. — Если бы не я, ты бы до сих пор сидела в своей парикмахерской на окраине. И получала копейки. — Я и сейчас получаю немного. — Но я обеспечиваю семью! — Он стукнул ладонью по столу. — Квартира, машина, отпуск — всё на мне! А ты...
— Что я? — спросила тихо. — Ты без меня никто. — Он произнёс это с такой уверенностью, что на секунду я снова поверила. — Кому ты нужна? С ребёнком, без нормального образования? Думаешь, тебя кто-то ждёт там? — Он махнул рукой куда-то в сторону окна. — Парикмахеров пруд пруди. Таких, как ты — на каждом углу.
Я молчала. Его слова были как удары — точные, выверенные. По самому больному. По моим страхам. Он знал, куда бить.
— Если бы не я, — продолжал Вадим, — ты бы до сих пор снимала комнатушку на окраине. Или вернулась бы к мамочке. Так что заканчивай эти истерики.
Я вдруг отчётливо поняла: он прав. Без него я никто. Потому что сама позволила себе стать никем. Отдала ему свою силу, свой голос. Своё право дышать.
— У Миши спросил бы, — сказала я неожиданно для себя. — Что? — У Миши. Спросил бы, каково ему с тобой.
Вадим поморщился:
— Причём тут ребёнок? — Он сказал, что дышать легче, когда тебя нет дома. — Я наконец посмотрела ему в глаза. — Шестилетний мальчик это чувствует, Вадим. Наш сын.
Он отодвинул тарелку:
— Ты настраиваешь его против меня? — Нет. Это ты сам. Своим холодом. Своим безразличием.
— Я устал, — он встал из-за стола. — Этот разговор ни к чему. Ты накрутила себя, придумала... — Я подаю на развод.
Слова вырвались сами. Такие простые. Короткие. И сразу стало легче. Словно что-то отпустило внутри. Я наконец-то сказала это вслух.
Вадим замер. Смотрел на меня несколько секунд. Потом рассмеялся:
— Да что ты говоришь? И куда пойдёшь? К мамочке под крылышко? С Мишкой? — Да. К маме. Для начала. — Ага, конечно, — он фыркнул. — Как всегда. Поистеришь и успокоишься.
Я покачала головой:
— Нет. Больше нет.
Что-то в моём голосе заставило его повернуться. Он внимательно посмотрел на меня. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на растерянность.
— Брось, Аня. Ты без меня пропадёшь. Миша без отца вырастет. Подумай хорошенько. — Я думала. Одиннадцать лет. — Я встала. — Завтра поговорим с юристом.
Его лицо исказилось:
— Ты в своём уме? Из-за чего весь этот цирк? Из-за того, что я задержался на день? — Нет, Вадим. Из-за того, что я больше не могу не дышать.
Он смотрел на меня со смесью недоумения и злости. Потом покачал головой:
— Да ты угробишь себя без меня. Сама себя уничтожишь.
Я кивнула:
— Возможно. Но хотя бы — по своей вине.
Что-то в моих словах его зацепило. Он хотел ответить резко, но вдруг осёкся. Просто стоял и смотрел на меня, словно видел впервые.
В эту секунду дверь в кухню тихо скрипнула. Мы оба обернулись. На пороге стоял Миша в пижаме с самолётиками.
— Миш, почему не спишь? — Я шагнула к нему. — Вы громко говорите. — Он переводил взгляд с меня на отца. — Мама, ты плачешь?
Я дотронулась до щеки. Действительно, мокрая. Я не заметила, когда начала плакать.
— Всё хорошо, малыш. — Я присела перед ним. — Просто взрослый разговор. — Вы ругаетесь? — Нет. Мы... — я посмотрела на Вадима, — просто решаем, как жить дальше.
Миша серьёзно кивнул. Потом вдруг обнял меня за шею, крепко-крепко.
— Мама, — прошептал он мне на ухо, — всё будет хорошо. Я с тобой.
Такой маленький. И такой сильный.
Я обняла его в ответ. И почувствовала, как что-то рвётся внутри — последняя нить страха.
Вадим ушёл на следующий день. Собрал вещи молча, бросая их в чемодан резкими движениями. Не разговаривал. Только перед выходом сказал:
— Одумаешься — позвони.
Я не ответила. Дверь закрылась, и наступила тишина. Не та гнетущая тишина, которая висела в доме все эти годы. Другая — звенящая, хрупкая. Словно после грозы.
— Папа совсем ушёл? — спросил Миша за завтраком. — Да. Мы больше не будем жить вместе. — Почему? — Потому что... — я искала слова, простые и честные, — потому что взрослые иногда понимают, что им лучше жить отдельно. — Он меня будет навещать? — Конечно. Ты его сын. Он любит тебя.
Миша кивнул. Потом спросил:
— А ты? Ты будешь грустить?
Я посмотрела на него. Такой маленький, а понимает то, что многие взрослые не видят. Видит чужую боль.
— Наверное, буду. Иногда. Это нормально — грустить, когда что-то заканчивается. — Даже если было плохо? — Даже если было плохо, — улыбнулась я. — Но мы справимся. Я обещаю.
В тот день я позвонила маме. Рассказала всё. Она не удивилась. Только сказала:
— Наконец-то. Я думала, ты никогда не решишься. — Ты знала? — Конечно, знала. Я же твоя мать. У тебя глаза потухли много лет назад.
Потом позвонила Нине. Она приехала вечером с бутылкой вина и большой коробкой.
— Что это? — спросила я. — Открой.
В коробке лежали бумаги. Много бумаг. И какие-то распечатки.
— Что это? — повторила я. — Информация о курсах повышения квалификации для парикмахеров. О грантах для начинающих предпринимателей. О том, как открыть свой салон. — Нина пожала плечами. — Я всё собирала, ждала, когда тебе понадобится.
Я растерянно листала бумаги:
— Но я не смогу... — Опять начинаешь? — Нина нахмурилась. — "Я не смогу", "у меня не получится". Хватит. Это был его голос в твоей голове. Не твой.
Тем вечером мы долго говорили. О будущем. О возможностях. О страхах. Миша уже спал, а мы сидели на кухне с вином и строили планы. И с каждым словом, с каждой идеей что-то возвращалось ко мне. Что-то давно забытое.
Надежда.
Первые недели были самыми трудными. Вадим звонил, то угрожал, то умолял вернуться. Приходил без предупреждения. Сидел в машине у подъезда. Пытался манипулировать через Мишу.
— Он говорит, что ты его выгнала, — сказал сын после первой встречи с отцом. — И что ты думаешь? — спросила я. — Думаю, что он врёт, — Миша пожал плечами. — Ты не такая.
В те дни я поняла: сын видел и слышал гораздо больше, чем я думала. И уже сформировал своё мнение.
Через месяц мы с мамой и Мишей переехали в двухкомнатную квартиру недалеко от моей работы. Маленькую, но светлую. Свою. Вадим перестал звонить каждый день. Потом — каждую неделю. Потом просто забирал Мишу по выходным, возвращал вечером и уезжал молча.
Жизнь медленно выстраивалась заново.
Я записалась на курсы повышения квалификации по колористике. Потом — на курсы по управлению малым бизнесом. По вечерам сидела над конспектами, когда Миша уже спал. И с каждым днём чувствовала, как возвращается то, что когда-то было мной. По кусочкам, по осколкам.
Весной, когда прошло полгода после нашего расставания, я сидела в парке, наблюдая, как Миша катается на велосипеде. Рядом легко опустилась Нина.
— Как дела? — спросила она, протягивая мне кофе. — Нормально, — я улыбнулась. — Даже хорошо. — Вижу. Ты изменилась. — Правда? — Спина прямая. И смеёшься громче.
Я кивнула. Заметила это и сама. И не только это.
— Я стала лучше работать. Клиенты записываются ко мне на месяц вперёд. Администратор говорит, что такого не было никогда. — Потому что ты наконец-то делаешь это для себя. Не для него.
Мы помолчали. Миша ездил кругами, останавливаясь время от времени, чтобы помахать нам.
— Разговаривала с хозяйкой салона, — сказала я тихо. — И? — Мне предложили пай. Стать совладельцем. — Аня! — Нина повернулась ко мне всем телом. — Это же здорово! — Страшно, — призналась я. — Но здорово. — Что решила? — Сказала, что подумаю. Но, кажется, я соглашусь.
Нина обняла меня. Крепко. Я прижалась к её плечу. Странно — столько лет не плакала, держалась. А сейчас слёзы приходят легко. Но это другие слёзы. Очищающие.
— Я горжусь тобой, — шепнула Нина. — Я тоже, — улыбнулась сквозь слёзы. — Собой. Представляешь?
К нам подъехал Миша, резко затормозив:
— Мам, ты чего плачешь?
Я покачала головой:
— Всё хорошо. Правда. — Точно? — Точно.
Он посмотрел на меня внимательно, потом кивнул. И вдруг сказал:
— Знаешь, ты стала красивее. И я тебя больше таким голосом не слышал. — Каким? — Который был раньше. Тихим. И грустным.
Я притянула его к себе. Обняла. Вдохнула запах его волос.
— Ты самый внимательный человек, которого я знаю, — прошептала я.
Когда мы возвращались домой, Миша шел впереди, размахивая палкой, которую подобрал в парке. Я смотрела на его худенькую спину, на растрепавшиеся волосы. И думала — какой он у меня сильный. Выдержал эти годы. Не сломался. Видел всё и понимал всё. И всё равно смеётся. Бегает. Мечтает.
Вечером, уложив сына, я долго стояла у окна. Вспоминала последние слова Вадима перед уходом. «Ты без меня никто».
Знал бы он, как прав был в тот момент. И как ошибся в итоге.
Без него я наконец-то начала становиться собой. Той, которую когда-то потеряла из виду. Не за один день. Не за месяц. Постепенно.
Иногда по ночам всё ещё приходит страх. Неуверенность. Сомнения. Но теперь я знаю — это просто страх. Не истина. Не судьба. Только мысли, от которых можно отмахнуться.
Я открыла окно настежь. Впустила прохладный весенний воздух. Сделала глубокий вдох. И ещё один. И ещё.
Дышать стало легче.
Вот еще рассказ о странных отношениях мужчин:
Подписывайтесь, чтобы не пропустить новые истории!