Что общего у Мефистофеля с Воландом? Рассказ о том, как немец и русский воплотили образ носителя мирового зла в своих произведениях. Общий разговор об архетипе дьявола в культуре.
Всем привет! На связи Культурологический Ликбез. Сегодня спустя значительный перерыв на канале опять говорим о литературе, а вернее, о словесности через призму культурологии. Когда-то давно я уже рассказывал о произведениях Гёте:
И даже делал анализ фольклорных элементов в «Мастер и Маргарита»:
Нынче же в одной статье встретились оба писателя и вопрос мирового зла (с христианско-европейской точки зрения), воплощённого в дьявола или Сатану. Но сначала поговорим о Враге рода человеческого в контексте культуры.
Диалектика внешнего и внутреннего образа Сатаны
Когда речь заходит об образе дьявола в культуре, мы не можем игнорировать христианское восприятие этого феномена — он неразрывно связан с этой традицией. Да, такие авторы, как Данте, Мильтон, Андреев, Гёте и Булгаков смогли добавить собственное виденье в каноничный образ, однако сам архетип взят из христианской мифологии.
Хорошо и сжато культурологическую сущность Сатаны в христианстве описал известный исследователь Гёте П. А. Горохов:
Во первых, в христианской традиции дьявол понимается как дух, сотворённый Богом. Это означает, что он ни в коем случае не равен Богу: он не всеведущ и не вечен, как Абсолют. Во-вторых, изначально дьявол был создан добрым, а его злая природа — следствие падения, ведь прежде он был ангелом. Поскольку зло дьявола — не творение Бога, а результат его собственного выбора, проблема теодицеи здесь не возникает: Бог не несёт ответственности за деяния дьявола. В-третьих, зло в дьяволе проявилось из-за неправильного использования свободы воли, дарованной ему Богом, как и всем разумным существам. Таким образом, христианство допускает определённую самостоятельность зла, но его власть ограничена (принцип относительного дуализма).
Если обращаться к портретному облику дьявола, то мы видим постоянные изменения его внешнего образа.
В Средние века дьявол чаще всего изображался в виде крылатого огнедышащего чудовища. Однако стремясь сделать его облик как можно более устрашающим, художники обычно упускали из виду важную деталь: Люцифер изначально был прекрасным ангелом, созданным Богом, который лишь после мятежа был низвергнут с небес.
Интересно, что само имя «Люцифер» означает «несущий свет», и связано с фундаментальной природой мироздания, где свет — основная форма энергии, обладающая наивысшей скоростью во Вселенной. Тем не менее в традиционных изображениях Сатана предстаёт отвратительным существом. Как писал М.Ю. Лермонтов в «Сказке для детей»: «бесов вообще рисуют безобразных».
Существует легенда о художнике XIV века Спинелло Аретино (1350–1410), который настолько ужасно изобразил дьявола, что, по преданию, сошёл с ума, не вынеся вида собственного творения. Более того, якобы сам Сатана явился ему во сне, упрекая за то, что тот придал ему столь отталкивающий облик. Эту историю позже вспомнил поэт Альфред Дуглас (1870–1945) в стихотворении «Легенда о Спинелло из Ареццо»:
And him the painter drew in uncouth shape,
A foul misshapen monster with fierce eyes,
Of hideous form, half demon and half ape.
Эти строки, описывающие дьявола, как «уродливого монстра с пылающими глазами», «полудемона-полуобезьяну чудовищных размеров», перекликаются с образом Люцифера у Данте в «Божественной комедии». Великий флорентиец изобразил его трёхликим, пародирующим Святую Троицу. Но если Бог — совершенство, то Сатана, как «обезьяна Бога», лишь искажает божественную природу, потому у Данте он отталкивающе безобразен и внушает ужас.
Таким образом, хотя христианская традиция признаёт, что дьявол изначально был прекрасным ангелом, в искусстве Средневековья и позднее закрепился его гротескно-уродливый образ, подчёркивающий не только его падшую сущность, но и пародийную противоположность Божественному.
Однако, начиная с эпохи Ренессанса и особенно эпохи Романтизма, дьявол начинает менять свой облик. Сатана превращается в загадочное существо, а само зло начинает романтизироваться. Из абсолютного плохиша Враг становится бунтарём, чувственным и глубоким, восставшим против старых порядков. Романтикам представляется, что Сатана гораздо ближе в своих чаяниях, чем холодный и далёкий Бог. Так, Жан Поль (Пауль Рихтер) писал, что дьявол — это величайший эксцентрик, который выворачивает божественный мир наизнанку, указывая на его болевые точки. В этом же ряду романтиков стоит отметить уже упомянутого Джона Мильтона и его «Потерянный рай», поэму «Мессиада» под авторством Фридриха Клопштока и «Хромой бес» Алена-Рене Лесажа.
Именно здесь прослеживается преемственность Гёте романтикам. В принципе, по духу Гёте и сам был романтиком, хоть часто вступал в публичные дискуссии с представителями этого направления. Тем не менее персонаж Мефистофель — плоть от плоти романтический Сатана.
Мефистофель — Сатана-романтик, Сатана эпохи Просвещения
3 мая 1827 года Гёте признался своему секретарю Иоганну Эккерману:
«…не только мрачные, неудовлетворённые стремления главного героя, но и насмешки и едкая ирония Мефистофеля являются частью моего собственного существа».
Хотя Гёте наделил своего героя классическими чертами дьявола-искусителя, он придал образу Мефистофеля гораздо большую философскую глубину. Этот персонаж — дьявол эпохи Просвещения, впитавший идеи Вольтера, Руссо и Гольбаха, скептически относящийся к благости Творца, особенно после катастрофического Лиссабонского землетрясения 1755 года. И всё же Мефистофель у Гёте остаётся загадочной фигурой — таинственность, которую позднее попытался передать в своих произведениях и Михаил Булгаков в тревожные 1930-е годы.
Имя «Мефистофель» отсутствует в библейских текстах, и его этимология остаётся неясной. Вероятно, оно впервые появилось в эпоху Возрождения. Согласно различным источникам, оно может происходить от древнееврейских слов, означающих «разрушитель» и «лжец». Существует также греческая версия: сочетание μή (отрицание), φῶς (свет) и φιλίς (любящий) — то есть «не любящий свет». В таком случае имя Мефистофель становится антонимом Люцифера («несущий свет»). Гёте позаимствовал этот образ из немецкого фольклора, в частности, из народной книги «История о докторе Фаусте».
Традиционно Мефистофель изображается как худощавый, угловатый человек с саркастической усмешкой, острым носом и эспаньолкой. Для создания визуального образа Гёте вдохновлялся реальным человеком — Иоганном Мерком (1741–1791), с которым познакомился в 1771 году. Мерк, изначально благородный по натуре, со временем ожесточился из-за жизненных неудач и прославился язвительными насмешками. Гёте в поздние годы вспоминал, как Мерк однажды посоветовал ему издать пьесу «Гец фон Берлихинген» со словами:
«Напечатай-ка эту штуку. Ей, конечно, грош цена, но ты её всё-таки напечатай!»
В этой фразе уже угадывается циничный дух будущего Мефистофеля.
В «Фаусте» Мефистофель предстаёт франтом и романтиком. Он любит острые высказывания, всегда модно одет, а рога с хвостом исчезли. Ведьме он запрещает называть себя Сатаной, ибо это вредит его репутации, а также бросает такую фразу:
Ich bin ein Kavalier, wie andre Kavaliere (Я кавалер (джентльмен), как и все кавалеры)
Шеллинг в «Философии искусства» справедливо отмечал, что с середины XIX века образ Люцифера начинает приобретать почти комические черты. Хотя дьявол сохраняет неоспоримую энергию и изобретательность, его коварные замыслы чаще всего терпят крах, а сами методы достижения целей порой настолько низки, что могли бы смутить даже заурядного воришку. Шеллинг видел в созданном Гёте Мефистофеле именно такого «опереточного», театрально-комического дьявола. Если у Гёте театральная природа Мефистофеля не всегда очевидна, то у Булгакова Воланд и особенно его свита не просто следуют шекспировскому принципу «Весь мир — театр», но с особым удовольствием устраивают настоящие театрализованные фарсы в сталинской Москве. Наиболее яркое воплощение эта театральность находит в незабываемом представлении в театре «Варьете», где гротеск и буффонада достигают своего апогея.
Воланд — Мефистофель начала XX века?
На протяжении всей своей недолгой жизни М.А. Булгаков находился под глубоким влиянием трагедии «Фауст» Гёте и одноимённой оперы Шарля Гуно. По свидетельствам современников, писатель посещал оперу Гуно 42 раза, а саму трагедию изучал в различных переводах, включая прозаические версии, и даже обращался к оригинальному тексту в меру своего знания немецкого языка.
М.А. Булгаков, развивая традиции Гёте, в изображении дьявола и его проделок сталкивает свет и тьму, добро и зло. У Гёте Мефистофель впервые появляется в «Прологе на небе», где на фоне величественной картины гармоничного мироздания, представленного ангелами, неожиданно возникает этот «плут и весельчак» (Гёте использует слово «Schalk» — проказник, шельмец). Речь гётевского «падшего ангела» резко контрастирует с высокопарными речами его бывших собратьев своей живостью, лёгкостью и простонародными оборотами. Примечательно, что Гёте отказался от традиционной легенды о хромоте дьявола, якобы полученной при низвержении с небес.
Булгаков также не стал наделять своего Воланда какими-либо физическими недостатками: «ни на какую ногу описываемый не хромал, и росту был не маленького и не громадного, а просто высокого». Его внешность тщательно выписана: дорогой серый костюм, заграничные туфли в тон, лихо заломленный берет, трость с набалдашником в виде головы пуделя. Особое внимание уделено лицу: «По виду — лет сорока с лишним. Рот какой-то кривой. Выбрит гладко. Брюнет. Правый глаз чёрный, левый почему-то зелёный. Брови чёрные, но одна выше другой».
Однако в сцене с балом мы узнаём, что у Воланда всё-таки есть одно заболевание.
«Приближённые утверждают, что это ревматизм, но я сильно подозреваю, что эта боль в колене оставлена мне на память одной очаровательной ведьмой, с которой я близко познакомился в тысяче пятьсот семьдесят первом году в Брокенских горах, на чёртовой кафедре».
На Брокенских горах традиционно собираются на шабаш ведьмы для празднования Вальпургиевой ночи. А непременным атрибутом ведьминских шабашей, как известно, являются сексуальные оргии, на которых ведьмы отдаются дьяволу. Неизвестная болезнь Воланда, скорее всего, сифилис в запущенной стадии, который характеризуется гуммозными повреждениями, что часто возникают как раз в области колена.
Имя «Воланд» Булгаков заимствовал из гётевского «Фауста», где оно встречается лишь однажды — в сцене Вальпургиевой ночи, когда Мефистофель требует расступиться перед ним: «Дворянин Воланд идёт!». В прозаическом переводе А. Соколовского (1902), с которым Булгаков был знаком, эта фраза звучит как: «Место! Идёт господин Воланд!». Это редкое именование и стало основой для создания одного из самых запоминающихся образов дьявола в мировой литературе.
Зло у Гёте и Булгакова — схожесть и отличие
При всей разности подхода к образу Сатаны и философскому пониманию зла, Гёте и Булгаков имели одну общую и важную черту. Оба литератора пытались показать мир во всей его противоречивости, изменчивости, но при этом целостности. Добро и зло сложно отличить друг от друга, причём зло не лишено положительных моментов и часто меняются местами.
Мефистофель у Гёте нередко воплощает абсолютное отрицание. Немецкий поэт отходит от наивности средневековой легенды, которая стала основой сюжета. У него нет дьявола, который решил выйти погулять из ада и совратить учёного. Мефистофель превращается в одно из движущих начал жизни. Для Гёте зло необходимо в мире, ибо побуждает добро активно бороться, не даёт светлому быть инертным началом. В самом дьяволе проявляется энергия, сила и даже подобие созидательного начала.
Другое сходство Сатаны Булгакова и Гёте заключается в том, что и Мефистофель, и Воланд подчиняются высшему Свету. Так, Мефистофель, подобно дьяволу из Книги Иова, испрашивает разрешение на искушение Фауста, а Воланд получает божественную просьбу через Левия Матвея — подарить Мастеру покой. Но и тут же начинается расхождение.
У Гёте зло и добро не враждуют. Бог прямо говорит в «Фаусте»:
К таким, как ты, вражды не ведал я…
Хитрец, среди всех духов отрицанья
Ты меньше всех был в тягость для меня…
Левий Матвей же как слуга Света настроен против Князя Тьмы. Он вовсе не хочет, чтобы Воланд здравствовал. Однако Булгаковский Сатана лишь остроумно отвечает:
Что бы делало твоё добро, если бы не существовало зла, и как бы выглядела земля, если бы с неё исчезли тени? Ведь тени получаются от предметов и людей. Вот тень от моей шпаги. Но бывают тени от деревьев и от живых существ. Не хочешь ли ты ободрать весь земной шар, снеся с него прочь всё деревья и все живое из-за твоей фантазии наслаждаться голым светом?
Проблему теодицеи (совокупность религиозно-философских доктрин, призванных оправдать управление Вселенной добрым Божеством, несмотря на наличие зла в мире) Гёте и Булгаков решают схожим способом. У человека есть выбор. Человека нужно постоянно подвергать испытаниям, ему нельзя позволять заснуть. Ведь наличие Зла в мире поддерживает человеческое начало в человеке.
Другое и самое важное отличие Гёте и Булгакова заключается в области применения зла. Гёте прикладывает Мефистофеля лишь к одному Фаусту, ему важно литературно изучить личность и её восприятие зла и добра, Булгаков же анализирует целое общество — злому воздействию подвергаются многие жители советской Москвы. У Гёте Мефистофель действительно активнее в распространении зла. Он осознанно толкает своих жертв к тяжким грехам и преступлениям. Маргарита по неведению даёт матери яд, чтобы усыпить её, но зелье убивает старуху. Доведённая до отчаяния, она в безумии убивает своего ребёнка. В этом смысле Мефистофель — откровенный предатель и лжец, тогда как булгаковский Воланд никого не предаёт.
У Булгакова герои грешат по собственной воле, движимые корыстью. Коровьев устраивает дождь из фальшивых купюр, но зрители сами бегут в буфет их разменивать. Даже когда Фагот рассказывает Маргарите о грешнике на балу у Сатаны:
Азазелло как-то навестил его и за коньяком нашептал совет, как избавиться от человека, чьих разоблачений он боялся
Но и здесь дьявольский намёк лишь падает на подготовленную почву — грешник и сам жаждал зла.
Есть у Булгакова и политический момент. Существует довольно популярная филологическая теория, что, создавая образ Воланда, Булгаков думал об исторической роли И. В. Сталина, который вступил в 30-е годы «палачом палачей», уничтожив многих из ленинской гвардии. Этому косвенно есть свидетельство в дневниковых записях, оставленных Е. С. Булгаковой:
«Отрадно думать, что есть всё-таки Немезида и для этих людей»
Что почитать на эту тему?
Здесь не будет конкретных книг, только монографии и научные диссертации.
- Горохов П.А. Философские основания мировоззрения Иоганна Вольфганга Гёте
- Горохов П.А. Добро и зло в трагедии И.В. Гёте «Фауст»
- Зеркалов А. Евангелие Михаила Булгакова
- Зеркалов А. Этика Михаила Булгакова
- Ухова Е. В. Философско-этические идеи в творчестве М.А. Булгакова
На этом мы сегодня заканчиваем наше повествование. С вами был Культурологический Ликбез. Спасибо за прочтение!
Если вам понравился материал или рубрика — обязательно поддержите своим лайком. Для меня — это главное мерило популярности тех или иных тем и форматов. Ваша же подписка на мой канал увеличивает мотивацию делать новые статьи как можно быстрее.
Об авторе Культурологического Ликбеза небольшой пост для знакомства.
Теперь канал можно поддержать небольшим пожертвованием по кнопке ниже ↓