Продолжение дневника поездки Игнатия Христофора Гвариента, посла императора Леопольда I к Царю Петру I, в 1699 году, веденный секретарем посольства Иоганном Георгом Корбом
2 марта 1699 г. Сколько было на прошедшей неделе шума и шалостей, столько, в настоящую, тишины и смирения. Было ли это сожаление о значительной растрате по пустому денег, или раскаяние в совершенных преступлениях, не известно; быть может, святость самого времени внушала этим развратным людям, готовым на все распутства и злодеяния, то смирение, с которым они подвергали себя такому строгому обузданию.
Как бы то ни было, но, однако же, последовало внезапное и невероятное преобразование: лавки заперты, торги на рынках закрыты, присутственные и судебные места прекратили свои занятия; нигде не подавали на стол ни рыбы, ни кушаний с деревянным маслом, наблюдался строжайший пост, чтобы умертвить плоть; питались только хлебом и земными плодами.
3 и 4 марта 1699 г. К посольскому дворцу подъехало много подвод, нагруженных бочонками с порохом и другими военными снарядами, для перевозки оных в Воронеж на корабли (здесь к Петру I, находящемуся в Воронеже).
Увольняют подённо нанятых. Сорок фельдшеров отставлены от службы, из 900 матросов выключены те, которые, вследствие их католической веры, не нравились адмиралу (Лефорту). Родственник генерала Лефорта, заступивший его место, угощал сегодня обедом всех полковников (здесь Петр Богданович Лефорт).
Указом сената царства (здесь московского) велено "похоронить всех казнённых в последние 2 недели, не разбирая род казни, прекратившей их жизнь, было ли это топором, или колесованием".
10 марта 1699 г. В эти дни опасность болезни г-на Лефорта (Франц) беспрестанно увеличивалась. Горячка становилась сильнее и больной не имел ни отдыха, ни сна; не владея вполне, вследствие болезни, здравым рассудком, он нетерпеливо переносил страдание и впадал в бред. Наконец музыканты, играя, по приказанию врачей, в его комнате, усыпили его приятными звуками инструментов.
11 марта 1699 г. Сегодня начали погребать тела казненных преступников. Это было ужасное зрелище для народов более просвещенных: в телегах лежало множество трупов кое-как набросанных, многие из них полунагие: подобно зарезанному скоту, который везут на торг, тащили тела к могильным ямам (по правительственным сведениям 1068 трупов казненных мятежников развезены были в этом время по окрестностям Москвы и 3 верстах от городских застав сложены кучами, а некоторые на колесах, до 99 тел, у 12 дорог).
Генерал Лефорт почти совершенно потерял рассудок и своим бредом подает повод к постоянным о том россказням. То он "призывает музыкантов", то кричит, чтобы "подали вина". Когда напомнили ему, чтобы он пригласил к себе пастора, то он начал еще более бесноваться и ни кого из духовных лиц к себе не допустил.
12 марта 1699 г. Генерал-адмирал Лефорт скончался в три часа утра. После кончины много было разных толков, но об их достоверности нельзя сказать ничего положительного. Говорят, что "когда пришёл к нему реформатский пастор Штумпф и стал много объяснять ему о необходимости обратиться к Богу", то Лефорт только отвечал: "Много не говорите!".
Перед его кончиной, жена, просила у него прощения, если "когда-либо в чем против него провинилась". Он ей ласково ответил: "Я никогда ни чего против тебя не имел, я тебя всегда уважал и любил"; при этом он несколько раз кивнул головою, и так как он более ни чего не сказал, то полагают, что этим он делал намек на какие-то посторонние связи.
Он особенно препоручал "помнить об его домашних и их услугах и просил, чтобы им выплатили их жалованье". За несколько дней до его смерти, когда он лежал еще в чужом доме, по привычке, которая сделалась, было приятна его сердцу, послышался ужасный шум в его комнате. Жена, испугавшись и думая, что муж, вопреки своему решению, возвратившись в свой дом, там так бесновался, послала узнать об этом, но те, которые ходили по ее поручению, объявили, что "никого в его комнате не видели".
Однако же шум продолжался и, если верить жене покойного генерала, то на следующий день, к всеобщему ужасу, все кресла, столы и скамейки, находившиеся в его спальне, были опрокинуты и разбросаны по полу, в продолжение же ночи слышались глубокие вздохи.
Немедленно послан был в Воронеж нарочный с известием к Царю о кончине генерала Лефорта. Между тем боярин Головин (Автамон Михайлович) опечатал все его имущество, ключи же отдал родственнику покойника.
13 марта 1699 г. Прибыл из Польши, Александр Даревский, с наказом следующего содержания:
- Не принуждать поляков к перемене веры и переходу в подданство России;
- Увольнять поляков, которые пожелают служить скорее Польше, чем Москве;
Утверждают, что Голицын (Борис Алексеевич) был противного мнения относительно требования о беспрепятственном увольнении поляков. "Уволить их нельзя, говорил он, потому что они узнали все тайны и тайники московского государства".
14-18 марта 1699 г. Взяли в казну богатейшую лавку одного купца в наказание за какую-то вину. Купец, желая снискать себе покровительство постоянно упоминаемого Александра (Меншиков), был готов дать ему не менее тысячи рублей, лишь бы только тот принял участие в этом деле. Александр, покорыстовавшись такой большой суммою, старался уговорить управлявшего в то время царской казной, действовать "с ним за одно", но нашел в нем более, нежели к себе, верности Государю, и тот не согласился на то, чтобы "недобросовестно набивать карман частного лица в ущерб государственной казне Царя".
При этой неудаче Александр осмелился погрозить ему, что "если он не согласится на его желание, то он, Александр, найдет случай отомстить ему за его отказ и неуважение его ходатайства".
Генерал Лефорт, судя по слухам, не оставил после себя столько имущества, чтобы здешний народ имел повод завидовать ему, или его наследникам. Даже сам его родственник, прося "князя Голицына о пособии", пал ниц перед князем, уверяя, что "ему не на что купить даже приличной печальной (траурной) одежды".
Издан закон, но которому "впредь никто не должен подавать Царю прошение, на котором не будет приложена печать Приказа". Плата же за приложение печати различная, согласно количеству суммы денег, означенной в прошении. За каждые 50 рублей, о которых подается прошение, должно платить по гривне; если же сумма, о которой просят, менее 50-ти рублей, то изымается одна лишь копейка.
В главном московском храме отслужены лития и панихида по усопшем; при этом знатнейшие из духовенства находились.
Царь, узнав о смерти, любимого им генерала Лефорта, возвратился из Воронежа. Те, которые находились при Царе в то время, когда явился к нему нарочный "с известием о кончине генерала", говорили, что Государь неравнодушно принял известие об этой смерти; заливаясь слезами и рыдая, как будто его извещали о смерти отца, Государь проговорил: "Уже я более иметь не буду верного человека; он только один был мне верен. На чью верность могу теперь положиться?".
19 марта 1699 г. Когда родственник покойного генерала приблизился к Его Царскому Величеству, чтобы выразить должное монарху свое глубокое почтение, то ни один из них не сказал ни слова от горести и слез, ни один не мог говорить. Царь обедал у генерала Шереметева, но постоянно был беспокоен; искренняя печаль не давала ему ни на одно мгновение успокоиться.
20 марта 1699 г. Его Царское Величество учредил кавалерский орден Св. Апостола Андрея. Кавалеры будут носить крест такого вида как обыкновенно изображают крест Св. Андрея, называемый иначе "Бургундским"; надпись на лицевой стороне: "Св. Апостол Андрей"; на оборотной: "Петр Алексеевич, Обладатель и Самодержец Российский"; поперек имя Царевича: "Алексей Петрович".
Этот орден установлен, как знак отличия, для тех, которые, во время турецкого похода, прославили себя храбрыми подвигами. Его Царское Величество пожаловал боярина Головина "первым кавалером" этого ордена и дал ему знаки оного. Боярин сегодня же вечером показывал этот орден г-ну императорскому посланнику и рассказал ему содержание устава.
21 марта 1699 г. Все представители иностранных держав, приглашенные учувствовать в погребении покойного генерала Лефорта, явились в его дом в печальном платье. Вынос назначен был в восемь часов утра, но пока согласились касательно разных обстоятельств и делались нужные приготовления, то уже солнце дошло до полудня, и оттуда взирало на готовившуюся печальную процессию.
Между тем, по обычаю жителей Слободы, были уже накрыты столы и заставлены кушаньями. Тянулся длинный ряд чашек, стояли кружки, наполненный винами разного рода, желающим подносили горячее вино. Русские, из которых находились там, по приказанию Царя, все знатнейшие по званию, или должности, лица, бросались к столам и с жадностью пожирали яства; все кушанья были холодные. Здесь были разные рыбы, сыр, масло, кушанья из яиц и тому подобные.
Князь (?) Шереметев считал недостойным себя обжираться вместе с прочими, так как он, много путешествуя, образовался, носил немецкого покроя платье и имел на груди Мальтийский крест. Между тем пришел Царь. Вид его был исполнен печали. Скорбь выражалась на его лице. Иностранные посланники, отдавая должную Государю честь, по обычаю своему, низко ему поклонились, и он с ними поздоровался с отменой лаской.
Когда Лев Кириллович (Нарышкин), встав со своего места, поспешил навстречу Царю, он принял его ласково, но с какой-то медленностью; он некоторое время подумал, прежде чем наклонился к его поцелую. Когда пришло время выносить гроб, любовь к покойнику Царя и некоторых других явно обнаружилась: Царь залился слезами, и перед народом, который в большом числе сошелся смотреть на погребальную церемонию, напечатлев, последний поцелуй на челе покойника.
Погребальная процессия шла в следующем порядке:
- В голове всего ехал полковник фон Блюмберг, на лошади со сбруей, блестевшей от золота;
- Полк, называемый Преображенскими шел впереди, как это постоянно водится, при унылых звуках музыки, соответственной печальному событию; первую роту вел сам Царь, одетый в печальное платье; горе выражалось на лице Государя;
- Семеновский полк;
- Полк покойного генерала Лефорта;
- Какой-то капитан в латах на лошади богато убранной, держа в руках обнаженную саблю, с обращенным к низу острием;
- Трубачи и барабанщики, извлекая из своих инструментов печальные звуки;
- Два трубача покойного генерала в печальной одежде;
- Три знаменщика, в такой же одежде, несли знамена;
- Две лошади, весьма богато убранные;
- Лошадь, покрытая черным чепраком;
- 5 человек в печальном платье несли, на 5 шелковых подушках, некоторые драгоценные вещи, как то: золотые шпоры, пистолеты, обнажённую шпагу, с лежащими рядом с него ножнами, жезл и шишак;
- Тело в гробе, покрытом черной тканью из чистого шелка с золотыми каймами;
- Все домашние в печальной одежде;
- Маршал, полковник де Дюит шел во главе провожавших тело;
- Родственник покойника с посланниками императорским и бранденбургским, к коим присоединился Шереметев; это дало русским повод к насмешкам; они, порицая его, спрашивали друг у друга: "А этот, не посланник ли Мальтийского ордена?". За ними шли те, которые были ближе к покойнику по родству;
- Все бояре, думные, дьяки и многие другие чиновники в порядке определенном по достоинству их звания;
- Иностранцы, которые желали изъявить свое расположение к покойнику;
- Вдова, в сопровождении маршала, и другие женщины, проливавшие слезы.
С такой церемонией тело было внесено в реформатскую церковь, где пастор Штумпф произнес короткую речь. По выходе из церкви бояре и прочие их соотечественники, нарушив порядок, протискались, по нелепой гордости, к самому гробу. Посланники же, не подавая вида, что "обижаются этим нахрапом", пропустили вперёд всех москвитян, даже и те, которые, по не знатности происхождения и должности, не имели права "притязать на первенство", которое прочие могли иметь в виду.
Посланники, поэтому перешли туда, где шел ближайший родственник (?) покойника, так как, при выносах, место возле наиболее близких к покойнику родственников считается "почетнейшим". Когда пришли на кладбище, на котором следовало хоронить покойника, Царь заметил, что порядок изменён и что подданные его, шедшие прежде позади посланников, очутились теперь впереди их, и потому, подозвав к себе младшего Лефорта, спросил его, "Кто нарушил порядок? Почему идут назади те, которые только что шли впереди?".
Лефорт низко Царю поклонился, не объясняя происшедшего. Тогда Царь приказал "ему говорить, чтоб то ни было", и когда Лефорт сказал, что "русские самовольно нарушили порядок", Царь хотя и был тем взволнован, но произнес только: "Это собаки, а не бояре мои".
Шереметев же (что должно отнести к его благоразумию) сопровождал, как и прежде, посланников, хотя все русские шли впереди. На кладбище и большой дороге были расставлены 40 орудий: 3 раза выпалили из всех пушек, и столько же раз каждый полк стрелял из своих ружей.
Один из тех, который обязан класть заряд в дуло, стоял, по глупости, пред орудием, в то время как должен был последовать выстрел, почему ядром и оторвало ему голову.
По окончании погребения Царь с солдатами возвратился в дом Лефорта, а за ним последовали все спутники, сопровождавшее тело покойника. Их уже ожидал готовый обед. Каждый из присутствовавших, в печальной одежде, при погребении получил золотое кольцо, на котором были вырезаны "день кончины генерала и изображение смерти".
Едва вышел Царь, как бояре тоже поспешно начали выходить, но сойдя несколько ступеней заметили, что Царь возвращается, и тогда и все они вернулись в дом. Торопливым своим удалением заставили бояре подозревать, что "они радовались смерти генерала", что так раздражило Царя; что он гневно проговорил к главнейшим боярам:
"Быть может, вы радуетесь его смерти? Его кончина большую принесла вам пользу? Почему расходитесь? Статься может по тому, что от большой радости не в состоянии долее притворно морщить лица и принимать печальный вид?".
23 марта 1699 г. Царь совещался с боярами, кому вручить, в его отсутствие, управление Москвой? На это один боярин ответил: "Можно поручить эту обязанность Борису Петровичу Шереметеву". Царь, дав пощечину этому советнику, как своему недоброжелателю, сердито возразил: "И ты стараешься снискать себе его дружбу?".
Сегодня, после полудня, Царь, проезжая в экипаже через Слободу, распрощался со всеми, которым изволил оказывать благоволение, вечером же выехал из Москвы в Воронеж.
Ходит слух, что около двенадцати русских пришли ночью на кладбище, где, как им было известно, погребен генерал Лефорт, и собирались, в надежде получить большую поживу, нарушить святость могилы, но соседи, встревоженные шумом, который производили воры, шепчась друг с другом, прибежали на место, где злодеи явились совершить столь "неслыханное преступление", и удержали их от святотатства.
24 марта 1699 г. Попечение о немцах, после смерти генерала Лефорта, вверено генералу Головину, так как он более других оказывает им доброжелательство. Сегодня этот боярин тоже отправился к Царю в Воронеж.
Один поручик, курляндский дворянин, подал в отставку, но не только не получил оной, а еще, повелением Царя, объявлено ему Голицыным, чтобы "он приготовился в поход с Царем". Узнав в об этом, поручик скрылся, чтобы не могли найти его и сообщить ему приказа Царя.
В то время, как проходила погребальная процессия с телом усопшего генерала Лефорта, он, полагая себя более безопасным, глядел тоже, в толпе прочих зрителей, на нее, думая, что этим не подвергается каким либо неприятностям. Но Голицын, смотревший кругом "зоркими глазами", заметил знакомое ему лицо поручика, и сейчас же приказал какому-то полковнику задержать его и отвести в "Приказ" под стражу; сегодня поручик наказан батогами и отправлен в Астрахань.
31 марта 1699 г. Все бояре исподволь отправляются в Воронеж. Черкасский (?), князь пожилых лет, остается для управления Москвой. Я думаю, что не следует осуждать Царя за то, что он "поручил многим лицам верховную власть"; так как они, через это, не признают друг друга, единственно облеченным этой властью, а постоянное между ними несогласие, не позволит, ни одному из них, во зло употребить верховную власть, и никто, таким образом, не в состоянии будет воспользоваться во вред Государя.