Рассказ
Екатерину отдали замуж рано, едва исполнилось шестнадцать. Не то чтобы рвалась она под венец, но в те времена девичья доля была коротка – боялись прослыть старой девой.
– Катька, марш посуду мыть, чего расселась! – ругалась на неё свекровь. – Катька, баню топи, Катька, корову дои!
Нельзя сказать, чтобы Катерина была ленива, просто дома, у матери, хоть передышка случалась. А здесь и присесть некогда, словно только и ждали её прихода, чтобы взвалить на хрупкие плечи всю работу по дому. Муж Тихон в женские хлопоты не вмешивался, считал их бабским делом. С утра до ночи он с отцом в поле, а вечером дрова заготавливали да крышу латали.
Огород был Катерининой отрадой и тайной исповедальней. Вырвет сорную траву, присядет на корточки, будто отдохнуть, а сама в думы погружается, горькие да невеселые, что не о такой жизни мечтала. Замуж-то хотела. И Тихон ей приглянулся, чем-то сердце тронул. Но что в рабыни к мужу попадет, и представить не могла. А Тихон бы словом теплым утешил, поцеловал бы разок, приласкал, может, и не казалась жизнь Екатерине каторгой. Да где там ласку увидишь? Не принято у них любовь свою выказывать. А кем не принято, она и сама толком не знала.
Как-то раз курицу ощипать надо было. Катя обдала её кипятком, от кухонного духа чуть сознание не потеряла. Выбежала на улицу, упала в траву, лицом в землю, и отдышаться не может. Свекровь покосилась на нее, промолчала. А вечером, за столом, процедила сквозь зубы:
-Беременна наша сношенька, наследника Тихон жди.
Катя покраснела вся, ей так хотелось самой рассказать все мужу, это ведь такое таинство, зачать ребёнка, поделиться радостью. У неё даже эту возможность отняли, обидно было Кате.
Тихон и так был не ласков, а то вовсе стал сторониться Кати, как будто она его заразить могла. А Катя уставала сильно. А тут лето выдалось урожайным, все и стар и млад работали в поле. Катя с утра не очень себя чувствовала хорошо, побаливал живот. Проработал на жаре несколько часов, она потеряла сознание. А когда очнулась, узнала, что ребёночка больше нет. Горевать и причитать не было времени. Свекровь стала ещё злее.
— Зачем моему сыну такая жена, хилая, родить не может! — слова свекрови полоснули Катю, словно кнутом. Обида сдавила горло.
— Если б вы меня в поле не гнали, да ведра с водой в баню таскать не заставляли, может, и выносила бы, — выпалила она, не сдержавшись.
Свекровь всплеснула руками от такой дерзости. Как посмела эта девчонка голос повысить!
— Ах, она бедненькая! В поле, видите ли, отправили! Да я сама в поле родила и ничего. Все работали, и бабки наши, и мамки. А ты что, лучше других? И не смей мне перечить! — кричала она, брызжа слюной.
— Маменька, не кричите на Катю, она не виновата, — попытался заступиться за жену младший Макар.
— Ой, да что ты понимаешь, молокосос! Защитник выискался! — Она схватила полотенце и принялась охаживать им Макара. — Будешь еще матери указывать!
Макар пулей вылетел во двор и скрылся из виду.
— Ну что, Катюха, твоя семейная жизнь закончилась, — прошипела Зоя, красивая вдовая бабенка, встретив Катю у колодца. В глазах её плясала злорадная искра. — Твой Тихон мою постель по ночам греет, а не твою.
И Катя, не выдержав, горько зарыдала, роняя крупные слезы в пыльную землю.
Вечером, дождавшись Тихона, Катерина объявила о своем уходе. Тихон, давно любивший Зою, не стал возражать. Родительское "нельзя" уже не особо действовало, а теперь, казалось, сама судьба шептала о возможности быть с Зойкой. Да и дитя скоро должно было появиться.
Катя вернулась в родительский дом, словно побитая собака.
— Чего пришла? Опозорила нас! Мужа удержать не смогла! — обрушилась на нее мать, словно на нашкодившую девчонку.
— Да что вы всё на меня одну вешаете? Ребенка не уберегла, мужа не удержала… А он что за муж, который за жену слова не замолвил, который к другой бегал? Он, значит, хороший, а я — плохая? Вы все, женщины, привыкли, чтоб мужья над вами издевались, слова поперек боитесь сказать. Ходите, как бабки старые, в тридцать лет. "Не положено", "не заведено" — твердите одно и то же. А я так не хочу! Я хочу, чтобы муж любил, чтобы помогал, чтобы мы друг для друга жили, а не как вы с отцом. Ты же, мама, всю жизнь его боялась! Миша то, Миша это… А он хоть раз спросил, как ты, может, устала, может, болит что? И в мужнином доме то же самое. Крепостное право отменили, а вы все живете, как при царе Горохе! — возмущалась Катя, в ее голосе звучала боль и непримиримость.
— Да будет тебе, не на митинге, распетушилась, — проговорила мать уже вполголоса.
А про себя подумала: «А ведь правду девка говорит… Вон как повзрослела, может, хоть ей улыбнется счастье-то».
Катя не осталась в родном доме, упорхнула в город.
И куда ж тут податься? Дома – как лес дремучий, машины – как муравьи в муравейнике. А люди-то, люди… Одеты – глаз не оторвать, совсем не по-деревенски. Платки на головах не носят, половина в штанах щеголяют, а у них испокон веку – платья да юбки. "Ничего, – подумала Катя, – я тоже себе обновки справлю, не хуже городских буду! Но это потом, когда наступит время жить".
В кармане лежало письмо к материной двоюродной сестре, тётке Любе. В нём мать просила приютить Катю на время, пока та не найдёт работу. В чемодане она везла деревенские гостинцы: сало, яйца, и румяную, пахнущую дымком курицу. После бесчисленных "простите, это случайно не…?", после бесконечных возвращений и переспросов, Катя наконец-то нашла нужный адрес. Перед ней вырос трёхэтажный дом, выкрашенный в мутный, грязно-жёлтый цвет, с одинокой, обшарпанной скамейкой, примостившейся у самого подъезда. Поднявшись на второй этаж, Катя постучала в дверь, но в ответ услышала лишь тишину. "Наверное, на работе," – подумала она, и вздохнула. Выйдя на улицу, она опустилась на скамейку, чувствуя, как к горлу подступает жажда, а вместе с ней и другое, не менее настойчивое желание. В этом чужом, людном городе она не знала, куда податься, где найти укромный уголок. Вокруг мелькали лица, чужие, безразличные.
– Ты к кому, девушка? – окликнула её женщина, выгуливающая маленькую, взъерошенную собачку.
– Я к тёте Любе… а её нет, – пролепетала Катя, с тоской оглядывая незнакомый двор. – Жду вот…
– Люба твоя давно здесь не живёт, милая, – участливо покачала головой женщина. – Уехала она, с мужчиной. Полгода как уж.
– Что же мне теперь делать… я не знаю, – в голосе Кати зазвенело отчаяние.
– Ну, пойдём ко мне, что ли, – предложила незнакомка, смягчившись. – А там что-нибудь придумаем. Связи у меня, знаешь ли, есть.
В квартире, как представилась женщина, Зинаиды Павловны, царила атмосфера удивительной богемности. Стены украшали картины в позолоченных рамах, в углу, словно застывший мамонт, возвышалось старинное фортепиано. Тяжёлые, бархатные шторы, похожие на театральный занавес, поглощали свет, создавая причудливую игру теней.
Катя, ошеломлённая, замерла на пороге, забыв и про усталость с дороги, и про мучившую жажду. Зинаида Павловна жестом пригласила её к столу. На тарелке сиротливо лежал маленький кусочек запеканки из рыбы и картофеля. Катя проглотила его в одно мгновение, не ощутив ни вкуса, ни аромата.
– Простите, – спохватилась она, смущённо зардевшись. Бросилась в прихожую, выудила из сумки гостинцы, приготовленные для тёти Любы. Зинаида Павловна брезгливо оглядела лоснящийся кусок сала, скривилась и изрекла: "Я такое не ем," – затем смягчилась, добавив: "За яйца и масло – спасибо." Мигом позабыв про угощение, она выхватила телефон, загоревшись идеей осчастливить Катю.
– Вера Львовна, – прогремел ее зычный голос на всю комнату, – вам домработница не требуется? Деревенская… Да, старательная девка… Красивая? Ну, скажем так, не дурнушка. Что умеет? – Зинаида Павловна зажала трубку рукой и повернулась к Кате: – Эй, ты, что хоть делать-то умеешь? Вера Львовна, я перезвоню! – И снова к Кате: – Ну, выкладывай, что можешь? Вере Львовне кухарка нужна. Готовить-то хоть умеешь?
– Да все умею, – отозвалась Катя, робея под напором, – а что надо? И курицу выпотрошу, и рыбу почищу, если потребуется.
– Вера Львовна, это снова я. Так вот, готовить она умеет. Отправлять? – После паузы, удовлетворенно кивнула: – Ну, хорошо, с вас баночка кофэ. До встречи, голубушка.
Зинаида Павловна, распрощавшись с Верой Львовной, торжествующе повернулась к Кате. – Ну, вот и все, я устроила тебя. Пойдешь на Луговую, дом двенадцать. Увидишь большой зеленый дом, там тебя ждут. Будешь кухаркой с проживанием. Вот видишь, как тебе повезло, что ты меня встретила.
Катя, ошеломленная стремительностью событий, не успела толком осознать произошедшее. Еще утром она сидела у разбитого корыта своей деревенской жизни, а теперь вот - кухарка с проживанием в большом зеленом доме! Благодарность к Зинаиде Павловне смешивалась с тревогой перед неизвестностью. Она никогда прежде не работала прислугой, да и в большом городе была всего пару раз.
Вскоре Катя стояла перед внушительными воротами дома на Луговой. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Глубоко вздохнув, она нажала на кнопку звонка. Ворота бесшумно отворились, и Катя, собравшись с духом, вошла на территорию. Перед ней предстал настоящий особняк с ухоженным газоном и клумбами, полными ярких цветов.
Из дома вышла Вера Львовна. Это была дама средних лет, с внимательным, но добрым взглядом. Она окинула Катю оценивающим взглядом и улыбнулась.
- Здравствуй, Катя. Зинаида Павловна мне о тебе рассказала. Проходи, не стесняйся, - Вера Львовна провела Катю в просторную кухню, где пахло свежей выпечкой и душистыми травами.
- Здесь ты будешь хозяйкой, - сказала Вера Львовна, обводя кухню рукой. - Я люблю, чтобы дома всегда было вкусно и уютно. Надеюсь, ты мне в этом поможешь.
Катя кивнула, стараясь скрыть волнение. Она знала, что должна оправдать оказанное доверие. Впереди ее ждала новая жизнь, полная возможностей и испытаний.
Даниил Семенович, глава семейства, занимал некий начальственный пост, а его супруга, Вера Львовна, царила в доме, окутывая его теплом и уютом. Дочь, Ульяна, была ровесницей Кати, но казалась хрупким тепличным ростком рядом с ней. Катя, хоть и не внешне, но душой была старше лет на десять. За ее плечами уже было замужество, потеря ребенка и развод, в то время как Ульяна беззаботно музицировала и видела мир сквозь розовые очки принцессы.
Первое время Катя терялась среди обилия посуды, диковинных названий блюд, о существовании которых прежде и не подозревала. "У нас щи да каша – вот и вся пища наша", – вспоминала она. К счастью, Вера Львовна оказалась женщиной незлой, терпеливо посвящала Катю во все премудрости кулинарного искусства.
И Катя оказалась прилежной ученицей, быстро постигая секреты приготовления блюд, особенно тех, что пришлись по вкусу хозяину дома.
"И здесь все, как у нас в деревне, – мелькнуло в голове у Кати. – Муж – глава, хозяин, а женщины – так, сбоку припёка". Но первое впечатление оказалось обманчивым. Вера Львовна едва заметным движением брови, ласковым словом направляла решения мужа в нужное ей русло.
Ульяна, погруженная в мир книг, музыки и сада, казалась сотканной из грез. Катя не могла не заметить ее тайных встреч с соседским парнем Алексеем. Их семьи, разделенные не только социальным положением, но и негласным кодексом, не принимали друг друга. Лишь низкий деревянный забор, увитый диким виноградом, да густые заросли сирени дарили им убежище от чужих глаз. Там, в укромном уголке, рождалась их запретная любовь. Катя хранила молчание, не желая вмешиваться в чужие судьбы.
В выходные семейство Кирсановых трепетало в ожидании гостей. Катя, словно заправский повар в преддверии королевского пира, металась по кухне от зари до зари. Казалось, они готовились не к званому ужину, а к роскошной свадьбе – столько яств хватило бы на неделю безбедной жизни в деревне. Она орудовала ножом, раскладывала деликатесы, колдовала над кастрюлями, не подозревая, что этот вечер таит в себе нечто большее, чем просто дружеская встреча.
И вот, в назначенный час, пожаловал Марк Леонидович с супругой и сыном Ростиславом. Ростислав, словно хищник, высматривающий добычу, не сводил глаз с Ульяны, которая сидела за столом с видом приговоренной к казни. Катя заметила его изучающий взгляд, направленный и на нее саму. Смущенная, она старалась не попадаться ему на глаза.
Вскоре открылась истинная цель визита: два семейства лелеяли надежду породниться, заключив брак между детьми. Ульяна закрылась в своей комнате, объявив голодовку. Она поклялась, что скорее умрет от истощения, чем станет женой Ростислава.
Катя, всей душой сочувствуя Ульяне, стала ее верной союзницей. Этот общий протест сблизил их. Ульяна, прежде замкнутая и отстраненная, открыла Кате свои сокровенные мысли, находя в ней поддержку и понимание. Ростислав был совершенно не парой тонкой, изящной Ульяне. Он был старше ее лет на пятнадцать, да к тому же слыл отъявленным сердцеедом, каких свет еще не видывал.
Катя решительно встала на защиту девушки. Она прекрасно понимала чувства Ульяны, ее страх и отвращение к перспективе брака с Ростиславом. В отличие от родителей, ослепленных выгодой от этого союза, Катя видела истинное лицо жениха – самодовольное, циничное и лишенное всякого уважения к женщинам. Она не могла позволить, чтобы Ульяна сломала себе жизнь, став жертвой чужих амбиций.
Вечерами, когда дом погружался в тишину, девушки шептались в комнате Ульяны, разрабатывая план действий. Катя, всегда отличавшаяся смекалкой и решительностью, предлагала самые невероятные способы избежать нежеланной свадьбы. Они рассматривали вариант побега, инсценировки болезни, даже обращения за помощью к таинственной гадалке, живущей на окраине. Ульяна, вдохновленная поддержкой Катерины, постепенно возвращалась к жизни. Ее глаза снова заблестели огоньком надежды.
Однако Катя понимала, что одних только разговоров недостаточно.
Ульяна умоляюще тянула Катю за рукав, просила поговорить с матерью. Катя и пыталась, да только мать стояла на своём: лучшая партия для дочери, и точка. И чтоб Катя носа в семейные дела не совала.
– Катюш, я придумала, ты одна меня спасти можешь! Все для тебя сделаю, что попросишь, только не отказывай, молю! Вот, смотри, у меня тут заначка есть, сто рублей, все твои будут, если согласишься. – Она сложила руки лодочкой и смотрела на Катю преданными глазами затравленного ягненка.
– Ну и что ты там напридумывала? Надеюсь, не убить Ростислава?
– Да что ты, убивать никого не надо! Ты ж говорила, он на тебя сальным взглядом поглядывает. Вот и надо сделать так, чтоб он к тебе приставать начал, а мои чтоб увидели. Тогда точно за него не отдадут! Ну, гениально же?
– Гениально-то гениально, да только меня тогда мигом из дома выгонят. Кто поверит бедной кухарке, что это не я его первая соблазнила? Скажут, хотела, мол, жениха богатого отбить.
– С чего ты взяла? Я объясню родителям, что всё не так.
– Думаешь, они поверят мне, а не этому Ростиславу? Он выйдет сухим из воды, – убеждала Катя.
– Это лучший план, что я придумала, а ты не хочешь, – прошептала Ульяна, и слезы хлынули из глаз. Худенькие плечи ее задрожали. Сердце Кати сжалось. Она увидела в Ульяне себя и не могла допустить, чтобы ее выдали за нелюбимого. Но соглашаться сразу она не спешила.
Прошло несколько томительных дней. Ульяна больше не заводила разговор, но с каждым днем словно таяла на глазах. Она почти ничего не ела, большую часть времени проводила в постели, даже любимую музыку забросила.
В субботу снова ждали гостей. И вот, выбрав момент, когда Катя осталась одна, Ульяна прошептала на ухо:
– Катя, я беременна. Я не могу выйти замуж за Ростислава.
– Ну так признайся родителям, и дело с концом.
– Хорошо. Я признаюсь сегодня за ужином.
Катя выдохнула с облегчением, наивно полагая, что буря уляжется сама собой. Прислуживая за ужином, она украдкой наблюдала за Ульяной, ожидая, когда та решится. Но в ответ лишь встречала огромные, ищущие поддержки глаза. После первого блюда гости вышли на террасу подышать свежим воздухом. Катя принялась убирать со стола, с трудом удерживая непомерно тяжелый поднос. Она уже переступила порог кухни, когда услышала за спиной голос Ростислава.
— Вам помочь?
— Нет, спасибо, — буркнула она, не поднимая глаз.
Внезапно он схватил её за грудь. Катя вскрикнула и выпустила поднос. Грохот разбившейся посуды эхом разнесся по дому, и на шум прибежала Вера Львовна. Увиденная картина не требовала объяснений: Катя, пунцовая от стыда и гнева, и похотливый взгляд Ростислава.
— Что здесь происходит?! — пронзительно закричала она.
— Ничего… — заикаясь, пролепетала Катя. — Простите, я… не удержала.
Вера Львовна, прекрасно понимая истинную причину произошедшего, вцепилась в руку девушки и потащила ее прочь.
— Что ты себе вообразила? На кого глаз положила?! — прошипела она, сверля взглядом.
— Да я ни при чём! — взмолилась Катя. — Вы хотите Ульяну за него выдать, а он… он бабник! Она же намучается с ним!
— Собирай свои вещи и уходи, — отрезала Вера Львовна, не желая слушать оправдания.
Катя переоделась, собрала свой нехитрый скарб.
— Спасибо, Катя, твои блюда были просто восхитительны, — произнесла Ульяна, протягивая руку для прощального пожатия. Она вложила ей в ладонь смятую сторублевку и многозначительно взглянула в глаза. Уже за воротами Катя не смогла сдержать слез. Куда теперь податься? Оставалось лишь одно — возвращаться домой.
Она стояла на автостанции, потерянная и одинокая.
— Девушка, помогите, я рожаю! — в отчаянии обратилась к ней незнакомая женщина.
— Что же делать, я не знаю… Нужно кого-нибудь позвать, — растерянно пробормотала Катя.
— Вон, милиционер стоит! Сбегайте к нему, пусть скорую вызовет, только быстрее, пожалуйста, быстрее!
Катя, как стрела, сорвалась с места и бросилась к милиционеру. Тот, к счастью, не стал медлить. Подъехал на служебной машине. Катя помогла женщине усесться в автомобиль и уже собиралась уйти, но та крепко держала её за руку. Не в силах вырваться, Катя села рядом.
— Я Валентина Полушкина, — прошептала женщина, слабо улыбнувшись. Катя лишь пожала плечами, не зная, что ответить.
Милиционер многозначительно взглянул на женщину и прибавил газу.
Оказалось, Валентина — супруга самого главврача. Её определили в родовую, а Катя сидела в больничном коридоре.
Последний автобус давно ушёл, а идти было совершенно некуда.
— Это вы помогли моей жене? — произнёс мужчина в очках, с тревогой вглядываясь в её лицо.
— Да я, в общем-то, ничего особенного не сделала, — скромно ответила девушка.
Он присел рядом, словно они были старыми знакомыми.
— Сколько раз ей говорил: не езди одна на дачу! Но она упрямая, не могла дождаться, когда я сам её отвезу. Представляете, если бы роды начались в дороге? Спасибо вам, спасли. А вы чего тут сидите одна?
— Да мне идти некуда. Сейчас на вокзал, а завтра утром — автобус до моей деревни.
— Как вас зовут?
— Катя.
— Катерина… знаете что? Пойдёмте к нам. У нас как раз открыли курсы медсестёр, общежитие предоставляют. Я могу договориться, чтобы вас взяли.
Катя ликовала: судьба распахнула перед ней новые двери. Вскоре она уже грызла гранит науки в медицинском училище и набиралась опыта санитаркой в больничных стенах. Валентину выписали, звала погостить, но Катя, с благодарностью в сердце, отказалась. Не хотела нарушать хрупкий мир молодой семьи, предпочитая наблюдать за их счастьем издалека.
Но мирная жизнь оказалась недолгой. Война ворвалась в страну, и Катя, уже опытная медсестра, в спешке обучала вчерашних школьниц азам спасения, делясь знаниями, полученными потом и кровью.
Первые месяцы войны слились в один непрерывный кошмар. Бесконечный поток раненых, стоны, кровь, запах лекарств, смешанный со смрадом пороха и гари. Катя работала на износ, забывая о сне и еде, лишь бы облегчить страдания тех, кто еще вчера стоял на мирной земле. Она видела смерть каждый день, но не очерствела сердцем. Наоборот, боль других стала ее собственной, а желание помочь – единственным смыслом существования.
Однажды в госпиталь привезли тяжелораненого солдата. Лицо его было изуродовано, но что-то в чертах показалось Кате знакомым. Когда она подошла ближе, сердце ее оборвалось. Это был Тихон, её бывший муж. Он был без сознания, и врачи давали мало надежды. Катя не могла поверить, что судьба снова свела их вместе, да еще и в такой трагической ситуации.
Несколько дней Катя не отходила от Тихона. Она ухаживала за ним, как за родным человеком, меняла повязки, поила водой, шептала слова поддержки. И чудо свершилось. Тихон открыл глаза. В его взгляде было столько боли и благодарности, что Катя не смогла сдержать слез. Он слабо улыбнулся и прошептал ее имя.
– Ты меня ненавидишь? – прозвучал его вопрос, как хриплый шепот из глубины измученной души.
– Нет, что ты… – Катя отвела взгляд, – Давно это было. Время лечит.
– Ты… ты слишком хорошая, Кать. Прости меня за всё. Я виноват перед тобой, как никто другой. Видел, как мать изводила тебя, беременную не пожалела, а ты ведь совсем девчонкой была… Прости меня, – голос его дрогнул.
– Зато я стала сильной. Может, письмо им написать, сказать, что жив?
– Напиши, – прошептал он.
Свекровь приехала неожиданно.
Катя увидела её постаревшей, осунувшейся, словно жизнь выпила из нее все краски. Они столкнулись в дверях, когда Катя выходила из палаты.
Сначала свекровь не узнала её. Прищурилась, вглядываясь в знакомые черты.
– Катерина… Не держи зла на меня, дочка. Знаю, виновата я перед тобой безмерно. Спасибо за сына… Век буду Богу молиться за твоё здоровье. – Она заплакала, взяла руку Кати в свою и долго, молча держала, словно просила прощения не словами, а теплом ладоней.
По воскресеньям госпиталь наполнялся звуками музыки и песен – приезжали артисты, даря раненым лучик надежды и тепла. Однажды, в пестрой группе музыкантов, Катя вдруг узнала Ульяну. Та тоже заметила её и улыбнулась. После выступления выдалась короткая минута для разговора. Ульяна поделилась, что живёт с Алексеем, воспитывают дочку, и что у них всё хорошо. Катя искренне радовалась за девушку.
– Ну что, красавица, – доносилось с соседней койки от лежачего солдата, – вот закончится война, заберу тебя к себе в Краснодар! У нас там яблоки знаешь какие – закачаешься!
– Смотри, Катя, увезёт ведь, – подтрунивал главврач, лукаво прищуриваясь.
А Катя пока не думала о любви и семейном счастье. Не до того было сейчас. Вот закончится война, тогда и подумает. Тогда и решит.
После ухода Ульяны, Катя долго не могла уснуть. В голове крутились обрывки воспоминаний, лица раненых, слова песен. А еще – образ Ульяны, светящейся от счастья. Неужели и ей когда-нибудь будет так же спокойно и радостно? Сможет ли она когда-нибудь забыть этот ужас, оставить позади кровь и боль?
Утро принесло новые заботы. Снова стоны, снова бинты, снова чья-то надежда в глазах, устремленная к ней, Кате. Она работала не покладая рук, стараясь не думать о будущем. Жила одним днем, одним перевязанным солдатом, одной таблеткой, вовремя поданной. Война отнимала силы, но и давала что-то взамен – чувство нужности, причастности к чему-то большому и важному.
Краснодарский яблочник, как прозвали его медсестры, не унимался. Каждый день он рассказывал Кате о своем доме, о саде, полном спелых фруктов, о тихих вечерах под звездным небом. Он видел в ней не только медсестру, но и женщину, способную полюбить и быть любимой. Его наивные ухаживания вызывали у Кати улыбку, но в глубине души она чувствовала благодарность за эти маленькие знаки внимания.
Война продолжалась. Госпиталь пополнялся новыми ранеными. Катя продолжала работать, не теряя надежды на скорую победу. Она знала, что впереди ее ждет долгая и трудная жизнь, но верила, что сможет построить свое счастье. Возможно, в Краснодаре, под сенью яблоневого сада.
Однажды, после особенно тяжелой смены, Катя вышла на крыльцо госпиталя. В небе сияли звезды, такие яркие и чистые, словно их и не коснулась война. Она глубоко вздохнула и улыбнулась. Война обязательно закончится. И тогда наступит время жить. Время любить. Время строить.
Дорогие читатели!
С радостью приветствую вас на своём канале! Благодарю за ваши отзывы и лайки. Буду очень признательна, если вы поделитесь ссылкой на этот канал со своими друзьями. С нетерпением жду новых подписчиков!