Вы читаете продолжение, начало здесь
Катя потерялась во времени, не различая, где утро, где вечер. Она дремала прямо на стуле, уронив голову на сложенные руки. В ее комнату, тесную и без того, пришлось приютить Валентину с ребенком – их дом превратился в руины. Юрий Сергеевич, муж Валентины, ночевал в госпитале, Катя тоже пропадала там же, так что Валя, по сути, вела хозяйство одна. Всем было тесно, да и собирались они вместе редко.
А потом грянуло известие об эвакуации.
– Немцы на подходе, – шепот паники полз по городу, просачиваясь сквозь щели домов.
– Юрий Сергеевич, что же делать? – испуганно спрашивала Катя.
– Без паники. Тяжелораненых – на носилки, кто может ходить – пусть помогают.
Катя сорвалась с места, бросившись выполнять приказ.
Машин не хватало катастрофически.
– Катя, – Юрий Сергеевич обернулся к ней с мольбой в глазах, – помоги Вале с ребёнком, пусть с вами уезжают
– А вы? Как же вы? – в голосе Кати зазвучала паника.
– Я… Я позже, Катюша. Отправлю вас и приеду с последней машиной. Нужно медикаменты погрузить, без них мы тут бесполезны, сама понимаешь. Ну же, иди, помоги Вале собрать Андрюшу.
Катя побежала к общежитию. Валя уже знала об эвакуации. Они быстро собрали самое необходимое: одеяльце, пелёнки – все, что могло понадобиться маленькому Андрюше. Хорошо хоть Валя кормила его грудью, иначе в дороге и негде было бы греть молоко. Они бежали к госпиталю, Катя несла два узла, а Валя прижимала к себе сокровище – своего ребёнка. У машины их уже ждал Юрий.
– Не плачь, Валюша, Бог даст, свидимся, – тихо проговорил он и помог жене с ребенком забраться в кабину, а остальные полезли в кузов. Октябрь дышал теплом уходящих дней, но ночные заморозки уже напоминали о скорой зиме. Дорога тянулась мучительно долго, три дня, полных тревог и лишений. В редких деревеньках Кате удавалось взять у местных жителей кипятка, чтобы напоить измученных раненых и себя. Сердце ее сжималось от страха за молоко, единственную пищу для младенца, ведь пропадет оно – и нечем будет кормить дитя. Ночи проводили в пустой деревенской школе, а следующую – в заброшенной церкви. Люди, сами едва сводя концы с концами, делились последним: картошкой, горбушкой хлеба, – все делили поровну. Но прежде всего нужна была вода. Одна старушка принесла узелок сухих трав. Не отрываясь, она вглядывалась в лица раненых, расспрашивала каждого, не встречал ли кто ее Ваню.
Катя просила старые простыни для ребенка. Стирать и сушить было негде, нежная кожа малыша страдала от сырости, а разматывать тугое пеленание боялись, страшась простуды. Целые сутки их трясло по ухабистой дороге, а октябрьский холод все настойчивее проникал под одежду. Следующим пристанищем стала Назаровка – забытая Богом деревушка, где не нашлось ни школы, ни клуба.
Но в одной избе их приютили. Истопили баню. Первый раз за долгие, изматывающие дни искупали младенца в душистом пару. И сами смыли дорожную пыль. Хозяйка поставила на стол дымящуюся картошку, достала из закромов сухари и тонкие ломтики сала. Солдаты, измученные голодом, не отрывали глаз от еды. Катя бережно отложила немного в сумку, а остальное разделила между всеми. Каждый получил крохотный, но такой долгожданный кусочек. Подкрепившись и смыв усталость в жаркой бане, все уснули, провалившись в забытье. Никто не мог и представить, что тишину ночи разорвет вой сирен и грохот бомбежки. Дома вспыхивали, словно спичечные коробки, объятые пламенем.
– Валя, Валя, надо спасаться! – отчаянно кричала Катя, пытаясь достучаться до оцепеневшей от ужаса женщины. Она судорожно схватила ребенка и начала торопливо заворачивать его в одеяло. Солдаты, как один, выскочили на улицу, бросившись врассыпную, кто к сараю, кто в поле. Хозяйка, не переставая, крестилась, шепча молитвы.
– Пелёнки, пелёнки! Надо взять пелёнки! – крикнула Валя и кинулась во двор, навстречу смерти.
Катя не успела её удержать – в руках был ребенок. В тот же миг раздался оглушительный взрыв, и её накрыло взрывной волной. Падая, она инстинктивно прижала к себе младенца, заслонив его своим телом. Боль пронзила все тело, а потом наступила пустота. В ушах стоял гул, словно отголосок ада. Она не знала, сколько пролежала без сознания, погребенная под обломками стекла, щепками и комьями земли.
Катя очнулась, и словно удар молнии пронзил сознание: "Ребёнок! Валя!" Малыш лежал рядом, неподвижный и тихий. Сердце оборвалось. Катя судорожно прижала его к себе, коснулась щекой личика. Тёплое.
– Слава Богу, жив, – выдохнула она. С ребёнком на руках она выбралась во двор, в этот искореженный ад. Повсюду застыли солдаты, а на месте вчерашней бани и построек зияла лишь черная, обугленная яма. От дома остались лишь огрызки стен и покосившаяся крыша, готовая обрушиться в любой момент.
– Валя! Валя! – кричала Катя, надрывая голос. Она металась от тела к телу, с ужасом вглядываясь в мертвые лица. Валю она заметила не сразу, у самого дерева – взрывная волна отшвырнула ее далеко. Она лежала на спине, с широко открытыми глазами, устремленными в бездонное небо. Катя бережно опустила веки.
– Нет больше мамки, Андрюшка, – шептала она сквозь слезы, – нет больше мамки, родимый…
Слова, словно сломанная пластинка, повторялись снова и снова, в отчаянной попытке заглушить боль, которая разрывала её изнутри.
Пронзительный писк ребенка вернул Катю из оцепенения в обжигающую реальность. Жива ли еще хоть одна душа в этой истерзанной деревне, или она осталась последней? Голод терзал малыша, но чем она могла его утолить? Сердце сжалось от бессилия. Собрав остатки воли, Катя вновь побрела к пепелищу, который всего несколько часов назад был их временным кровом. В углу, чудом уцелев, лежала сумка с жалкими остатками вчерашней трапезы.
Она торопливо оторвала кусок от старой марли, завернула в нее размятую картошку и, сделав подобие соски, вложила ребенку в рот. Знала, что это лишь временная передышка. Главное сейчас – напоить его. Но где взять бутылку, где найти соску в этом мертвом краю? Катя, с тяжестью в сердце, взяла сумку с остатками еды, прижала к себе ребенка и побрела по обугленным улицам, в отчаянной надежде увидеть хоть одну живую душу.
Целых домов не осталось и десятка. Один, чудом уцелевший, зиял глазницами пустых окон, безжизненно взирая на опустошенный мир. Катя направилась к нему. Внутри – ни души. Осторожно положив ребенка на лавку, она прошла в другую комнату. Тишина. То ли дом был заброшен, то ли все обитатели бежали, оставив нажитое. Но здесь хотя бы сохранилась кое-какая посуда – появилась надежда согреть воды. Катя взяла старое, помятое ведро, как вдруг ее слух уловил шорох. Он доносился откуда-то из-под пола. Под столом она заметила крышку погреба. Отодвинув стол, Катя попыталась ее приподнять, но крышка оказалась непомерно тяжелой. Найдя обломок доски, она поддела край и, приоткрыв щель, подперла его.
– Кто там? – крикнула она, настороженно прислушиваясь к тишине. Снова крикнула.
– Я здесь… – донесся слабый, приглушенный голос.
– Кто я? – переспросила Катя.
– Я… Лёня.
– Ну, так вылезай, – сказала она.
– Не могу… Крышка тяжелая.
Катя приволокла табуретку, с трудом приподняла крышку погреба, и сунула её в образовавшийся проём. В ней показалась взъерошенная голова мальчишки. Катя помогла ему выбраться на свет. Худющий, грязный, на вид лет восемь, он робко стоял, с нескрываемым любопытством разглядывая Катю.
– Как ты там оказался? – тихо спросила она.
– Дед меня закрыл… от немцев прятал, сказал, скоро вернется. А сам ушел… и не пришел, – прошептал мальчик, шмыгая носом.
– Давно ты там сидишь?
– Не знаю… давно, наверное. Дня два точно… Думал, помру, – он всхлипнул. Катя крепко обняла его, чувствуя, как дрожит его маленькое тельце.
Раздался плач ребенка.
– У вас что, ребенок? – спросил Лёня.
– Слушай, ты не знаешь, где молока раздобыть?
– Нет, не знаю. Раньше корова была, а теперь нет.
- Ты чей будешь? Где родители твои? – обратилась она к мальчику.
– Папка на войне… мамка умерла. Пошла зимой за дровами и замерзла. Я с дедом остался…
– А про партизан не слышал? Есть они тут?
– Не знаю… Дед не говорил.
– Ты побудь тут, а я посмотрю, где воды набрать.
– Там во дворе колодец есть… а в погребе немного картошки и муки…
– Ну, тогда не пропадем, – слабо улыбнулась Катя.
Катя набрала воды – к счастью, колодец уцелел. Но чем накормить малыша, она пока не знала.
Они решили затопить печь. Лёня, с уверенностью знатока, ловко управлялся с дровами и заслонками, а Катя, в чьих жилах текла деревенская кровь, безошибочно подхватывала его действия. Вскоре печь задышала жаром, согревая озябший дом. Кое-как они закрыли окна обломками досок. Нагрев воды, они бережно искупали Андрюшку, а затем и Лёня позволил себе эту роскошь. Катя сварила картошку, и, разбавив её водой до состояния жидкой кашицы, с осторожностью начала кормить Андрюшку. Зная, что девятимесячному малышу уже можно давать картофель, она надеялась утолить его голод. Мальчик, привыкший к материнской груди, сначала капризничал и плакал, но вскоре голод взял своё, и он начал жадно чавкать, принимая новую пищу. В заброшенном огороде Катя нашла несколько кустов смородины с полусухими ягодами. Из них она сварила напиток, отдаленно напоминающий компот, чтобы хоть как-то разнообразить скудный рацион. Катя понимала, что оставаться здесь небезопасно, но мысль о том, куда идти с младенцем на руках, повергала её в ужас. Сначала она хотела спрятать Лёню с Андрюшкой в погребе и отправиться на разведку, но страх за детей сковал её. Вдруг она не сможет вернуться, и они навсегда останутся в этой холодной, темной могиле? Здесь, по крайней мере, было тепло, и это давало им слабую надежду на спасение.
Лёнька обежал все дворы, но тщетно – ни души. Деревня зияла пепелищем, объятая тишиной запустения. Катя, не в силах предать земле всех павших, смогла лишь немного присыпать землей Валю. Перекрестившись, она прошептала слова мольбы о прощении, чувствуя вину за то, что не смогла исполнить последний долг перед каждым.
По словам Лёни, неподалеку, за околицей, раскинулась деревня Волчий Лог. Завтра они решат попытать счастья и добраться туда. Лёнька не мог толком объяснить, далеко ли идти – по его меркам, два часа на лошади. Но что значат эти два часа для него, Катя не знала, однако решила рискнуть. Андрей ел плохо, воротил нос от картофельной жижи, но другой еды попросту не было.
Катя, перевязав платком грудь, устроила в нем ребенка. Собрала нехитрый узел. Лёнька прихватил отварную картофелину да сухую рыбешку, найденную на чердаке. Не прошли они и двух километров, как до слуха донесся голос. Катя с детьми юркнула в канаву у проселочной дороги, затаив дыхание. Лишь бы Андрюша не заплакал.
Вдали возник силуэт человека. Лёнька, как стрела, сорвался с места, и с криком: "Дед, дед!", помчался навстречу.
Дед, прижав к себе мальчонку, плакал навзрыд. Оказывается, он уходил в соседнее село, надеясь найти там наших. Но село оказалось в лапах врага, и ему пришлось прятаться в лесу, выжидая. Теперь, когда фашисты ушли, он спешил домой, проклиная себя за то, что оставил Лёньку одного в погребе.
О партизанах дед слышал. Нужно было как-то выйти на них, чтобы потом пробраться к своим. Прожив с дедом и Лёнькой две недели, Катя вновь заговорила с ним о партизанах. Дед Матвей пообещал разведать местность, которую знал как свои пять пальцев. Спустя пару дней он вернулся с весточкой: партизанский отряд располагался в Волчьем Логу, по имени которого и деревня называлась. Он сообщил о Кате с ребенком. Партизаны обещали вывезти их.
Рано утром они услышали тихий, едва различимый шорох. Дед Матвей выглянул в окно, а затем распахнул дверь. На пороге стоял молодой парень с винтовкой за плечом.
– Макар? – изумлённо выдохнула Катя. – Ты помнишь меня, Макарушка?
— Катя, ты ли это? Вот уж не думал встретить! — Макар, младший брат Тихона. Тогда, в прошлой жизни, он не раз заступался за нее.
— Сейчас пешком дойдем, а там Григорий вас до Ельцово подбросит, там наши, — вдруг посуровел он. — Собирайтесь.
Катя пыталась уговорить деда с Ленькой пойти с ними, но старик наотрез отказался.
— Проводим вас, а сами к партизанам уйдем.
Катя торопливо собрала пеленки, баночку с разведенной жижой для Андрюшки. Она обняла деда Матвея, поцеловала Лёньку на прощанье.
— Макар, а ты ничего не слышал про наших? Как они там, живы ли? — спросила она, пока они шли к станции.
— Мать твоя жива. Моя вот померла. А ты что, замужем теперь? Ребеночка родила?
— Нет, это не мой. Госпиталь наш эвакуировали, бомбежка началась… Мать ребенка погибла… Жена это хирурга нашего, Юрия Сергеевича Полушкина, Валентина. Может, встретишь его где, сообщи. А сын жив, вот он. Одна я уцелела, как будто Бог знает, зачем я еще нужна в этой жизни.
— И куда ж ты теперь с этим младенцем? Тяжело тебе будет…
— Ну что ж, с ребёнком не пропаду. Не я первая, не я последняя, добрые люди всегда найдутся.
— Сейчас подвода будет, пешком не дойти.
Вскоре из леса вынырнула неказистая лошаденка, таща за собой телегу. Макар бережно усадил Катю, обнял на прощание:
— Вези, Григорий, живы будем – не помрем. Еще свидимся.
— Свидимся, когда время жить настанет, — отозвался Григорий, махнув кнутом.
Подвода затряслась на ухабах. Ребенок, слава Богу, спал. Он вообще был на диво спокойным, лишний раз не кричал, словно понимал, что война диктует свои правила, и послушание – его малая толика в общей беде.
В городе Катю приютили. Баба Сима, так звали старушку, раздобыла немного молока, Андрюше варили жидкую кашку, разбавляя водой, чтобы растянуть скудные запасы. Через месяц, когда мальчонка окреп, Катя стала оставлять его со старушкой, а сама устроилась работать в местный госпиталь. – Ты, Катерина, как помру, в доме оставайся. Дом-то худой, конечно, но крыша над головой есть, куда с сыном-то одной подашься?
– Спасибо, бабушка, вы нам совсем родной стали. Может, и к своим поеду, мама жива, да и отца Андрюшкиного надо найти.
– Война скоро кончится, чую я, Кать. У тебя все хорошо будет.
Катя прижала Андрюшку к себе, вдыхая его теплый, молочный запах.
– Сынок, мой маленький, не сберегла я твою мамку… Что я отцу-то твоему скажу?
– Ма, ма, ма, – лепетал мальчик, нетвердо переступая ножками и тянулся к ней ручонками.
День Победы она встретила в госпитале. Люди выбегали на улицу, кричали "Ура! Ура!". Катя кричала вместе с ними, и слезы счастья текли по ее щекам.
Вернуться домой сразу не получилось. Заболела бабушка Сима, и Катя не смогла ее оставить. Она писала запросы, искала Юрия Полушкина, но отовсюду приходили отказы. Скорее всего, он погиб.
– Мы найдем твоего отца, обязательно найдем, – говорила Катя сыну. – А если не найдем… у тебя есть мама, я теперь твоя мама.
Вскоре ей выдали документ на Андрюшку, в котором он теперь значился как Андрей Юрьевич Соловьев. Она дала ему свою фамилию.
Катерина возвращалась в город, опаленный войной. Там, где когда-то стоял госпиталь, зияли руины, словно кровоточащие раны. Город медленно залечивал свои шрамы, восставая из пепла. В родной деревне ее ждала лишь пустота. Мать ушла из жизни в последние дни войны, оставив на сердце Катерины незаживающую боль. Тихон и Макар… их имена теперь шептал лишь ветер на дальних погостах. Она долго сидела у материнской могилы, касаясь холодной земли шершавыми пальцами, давая обещание не забывать. А дома ее ждал Андрей, сын, ради которого стоило жить.
– Катерина Михайловна, вам пришло приглашение из Москвы. В честь Дня Победы вас приглашают на встречу ветеранов и тружеников тыла, – сообщили ей в больнице, где она работала медсестрой.
Катя решилась взять с собой двенадцатилетнего Андрея. Ей хотелось показать сыну места, где жили его родители, где работал отец, которого он никогда не видел. Андрей знал, что Катя не его родная мать, но любил ее всем сердцем за тепло и заботу, которыми она его окружила.
Поезд мчал их навстречу столице, унося от серых будней и воспоминаний. Андрей прильнул к окну, зачарованный мелькающими пейзажами. Катя смотрела на него, и в душе росла надежда. Москва встретила их шумом и суетой, яркими огнями и величественной архитектурой. Все здесь дышало жизнью, победой, надеждой на будущее.
Катя показала сыну больницу, где работал его отец, дом, в котором мечтали жить долго и счастливо. Каждое место оживало в рассказах Катерины, словно со страниц старой книги. Андрей слушал, затаив дыхание, представляя себе своего отца молодым и полным сил.
На следующий день она отвезла сына в санаторий.
Встреча ветеранов проходила в большом зале, украшенном красными знаменами и портретами героев. Катерина оглядывалась, пытаясь разглядеть знакомые лица.
Сначала был концерт, а после их пригласили на обед. За соседним столиком расположилась компания, среди которой выделялся мужчина. Рядом стояла трость, выдававшая не возраст, а скорее, бремя лет, хотя голову уже тронула седина. Катя замерла, не веря своим глазам: это был Юрий Сергеевич, она не могла ошибиться.
– Юрий Сергеевич, вы меня помните? Это я, Катя… Катя Соловьёва.
Он поднялся было, но тут же опустился на стул, оперся на трость и, словно преодолевая невидимую силу, снова встал.
– Катя… – произнес он, заключая ее в объятия.
– Юрий Сергеевич, Валя… ваша жена, она погибла. Я не уберегла ее… Но сын, Андрюша, он жив, он со мной. Сейчас он в детском санатории. Мы сейчас же поедем туда, Юрий Сергеевич. Только… как же я? Ведь кроме него у меня никого нет… Он мой сын…
– Катя, не торопись, присядь, расскажи все. Я должен знать, как погибла Валя… Я ведь искал ее столько лет… и во время войны, и после… Но она словно в воду канула, пропала без вести.
Они говорили долго, слова переплетались с тихими всхлипами. Катя рассказывала, как осталась с Андрюшей одна, как хоронила Валю. И Юрий Сергеевич плакал вместе с ней, словно заново переживая страшный сон.
Сердце его болезненно сжималось, будто кто-то выжал его до последней капли. Призрачная надежда, что она жива, вновь вспыхнула и тут же погасла, оставив после себя лишь пепел.
Пришлось прибегнуть к успокоительному, чтобы хоть немного унять душевную боль. Только на следующий день они смогли собраться с силами и поехать в санаторий.
— Сынок, — тихо произнесла Катя, обнимая Андрюшу за плечи, — твой отец нашелся. Он жив. Он здесь.
Она повела его к скамейке, где сидел Юрий Сергеевич. Увидев их, он поднялся. Катя много рассказывала Андрею об отце, и мальчик сразу узнал его. Юрий Сергеевич обнял его крепко.
Андрей смотрел на него с любопытством и робким ожиданием, словно не зная, как себя вести. Юрий Сергеевич тоже не мог отвести глаз от сына, в котором так явно проступали черты Вали. Наконец, он распахнул руки, и Андрей, не в силах сдержать порыв, бросился в его объятия.
— Папка, папка! Я так тебя ждал! — кричал он сквозь слезы, крепко прижимаясь к родному человеку.
Потом Катя прижала сына к себе, нежно гладя его по взъерошенным волосам, пока тот не успокоился.
– Катя, прошу тебя, поедем со мной. У меня просторная квартира, я живу один. Теперь, когда судьба вновь соединила нас, мы не можем больше расставаться. Я буду оберегать тебя, клянусь. Я мечтаю воспитывать сына, видеть, как он растет, я и так потерял много времени. Скажи, есть ли у тебя кто-то? Я знаю, ты заменила ему мать. Если ты не одна, позволь мне просто быть рядом, участвовать в его жизни.
– Мы приедем, обязательно. Нужно уладить дела, да и бабушка… Она совсем старенькая, приютила нас в войну, как же мы её оставим?
– Катя, мы заберем её с собой! У меня хватит места для всех. Я пришлю за вами машину.
Неделю спустя, завершив все хлопоты, они уже мчались в Москву. Бабушка Сима упиралась, не хотела покидать насиженное место, но в глубине души понимала, что одной ей не справиться. Ей выделили светлую комнату.
Андрей быстро освоился в новом доме и школе.
А потом они вместе отправились в деревню, где нашла последний приют Валентина. Деревня медленно, но, верно, залечивала раны войны. На месте трагедии, где полегли солдаты и оборвалась жизнь Валентины, возвышалась братская могила, на которой золотом сияли имена павших. Юрий Сергеевич попросил дать ему побыть одному у этого священного места. Катя же направилась туда, где они провели несколько дней с Лёней и дедом, в надежде на чудо. Но, увы, никого не было. Дальнейшая судьба их оставалась для неё тайной. Забегая вперед, скажу, что Лёня и дед до конца войны сражались в партизанском отряде. Лёня был награжден орденом Мужества и сейчас живет и работает где-то на Урале.
Юрий Сергеевич, не отрываясь, смотрел на могильный холм, а в голове, словно кинопленка, проносились кадры: их первая встреча, свадьба, рождение сына… Он шептал слова прощения за то, что остался жив, за то, что не уберег свою Валю. Благодарил за сына, за ту искру жизни, которую она ему подарила. Он говорил о Кате, просил у Валентины благословения на их совместную жизнь, на новую главу, которую он надеялся написать, храня память о ней в своем сердце.
Он уже собирался уходить, когда взгляд зацепился за пару голубей, присевших на ограду. Самец и самка, воркуя, словно обменивались нежными признаниями, а затем, взмахнув крыльями в унисон, взмыли ввысь.
И в этот миг Юрий почувствовал, как светлое благословение жены коснулось их.
– Ну что, Катюша, поехали? Пришло время жить полной жизнью, успеть все, что нам отпущено.
Она одарила его лучезарной улыбкой. Юрий нежно сжал ее ладонь в своей, как будто вкладывая в этот жест всю свою любовь и надежду на будущее.
Дорогие читатели!
С радостью представляю вам продолжение своего рассказа. Прошу прощения за задержку. Буду очень благодарна за вашу подписку, лайки и отзывы. Они станут наградой для меня за мой труд.