Они встретились в городе, где небо вечно отливало свинцом, а монотонный дождь давно стал досадной обыденностью.
«Ты…» — прошептала Кира, и её голос рассыпался в воздухе, будто разбившийся на тысячи искр. Кейл молчал. Он знал. Они оба знали.
Они бродили по улицам, их тени сплетались в единый силуэт, а боль — в две половинки одного пламени, дрожащего в темноте. Но чем сильнее они тянулись друг к другу, тем яростнее мир сопротивлялся. Их связь рождала катастрофы: от поцелуев случались землятресения, от прикосновений — стиралась память целых народов. Люди отворачивались, шептали проклятия. Их близость была неудобной, а любовь была чужой в этом мире.
«Чувствуешь?» — Кейл прижал её ладонь к груди, где вместо сердца пылало пламя. Оранжевые языки лизали пальцы Киры, но не обжигали. «Это всё, что от меня осталось».
«И от меня», — она резко разорвала ворот платья, обнажив шею с пульсирующей веной-спиралью, закрученной в бесконечный узел.
Они бежали. Но города на пути встречались лишь те, где толпы двойников шептали их слова, повторяли жесты. Они искали место из снов Киры — без названий, без боли. Напрасно. Боль жила в их дыхании, в каждом прикосновении, оставлявшем на коже следы, словно от раскалённого железа.
В ту ночь шторм вырвал с корнем мост через реку. Кира, цепляясь за обломки, закричала сквозь вой ветра:
«Мы умрём?»,
«Мы уже мертвы», — Кейл рассмеялся, и в его смехе зазвенели осколки — осколки тысяч жизней, разбитых вдребезги.
Они прыгнули в чёрную воду, но вместо холода ощутили пламя. Река выплюнула их на берег, где не было ни времени, ни имён, ни теней. Кира коснулась шеи — спираль распрямилась в ровную линию. Кейл провёл рукой по груди — огонь исчез, оставив лишь шрам-лабиринт.
«Это конец?» — спросила она.
«Нет», — он указал на горизонт, где два солнца, танцуя, сливались в одно. — «Это начало того, чего мы даже не понимаем».
Их пальцы сплелись, но тела стали прозрачными, как дым на ветру. Исчезли они. Исчез мир. Осталось только солнце — двойное, одинокое, новое.