"Спешившиеся" армии: пехота отвоевывает поле боя
Эпоха Итальянских войн (конец XV – середина XVI вв.) стала переломным моментом в европейском военном искусстве. На полях сражений Ломбардии, Неаполя и Франции решалась не только судьба династий и государств, но и происходила тихая, но неумолимая революция в тактике и организации армий. Характерной чертой этого периода стало возрождение пехоты, ее превращение из вспомогательной силы в главную ударную мощь, решающую исход сражений. Если Средневековье было эпохой безраздельного господства тяжелой рыцарской конницы, то Ренессанс вернул пехоте почетное звание «царицы полей». Армии Западной Европы, образно говоря, «спешились».
Конечно, пехота присутствовала на полях сражений и в Средние века, зачастую даже численно превосходя конницу. Однако тактически она играла подчиненную роль. Ее задачей было удержать позицию, прикрыть фланги рыцарей, участвовать в осадах, но решающий удар, слава победы принадлежали закованным в латы всадникам. Теперь же ситуация кардинально изменилась. Именно стройные колонны пикинеров и меткие залпы аркебузиров стали определять лицо новой войны.
Причин этой трансформации было несколько. Во-первых, изменился сам характер войны. Частые и затяжные конфликты, борьба за контроль над богатыми городами и территориями требовали наращивания численности армий. Содержать большую армию, состоящую преимущественно из дорогостоящей рыцарской конницы (жандармов) или даже более легких рейтаров, было не под силу большинству европейских монархов. Пехота же была значительно дешевле. Оснащение, обучение и жалованье пехотинца обходились казне в разы меньше, чем содержание одного всадника с его конем, доспехами и оруженосцами. Массовый набор пехотинцев из простонародья позволял быстро формировать многочисленные армии.
Во-вторых, возросла роль осадной войны. Борьба за города и крепости стала неотъемлемой частью Итальянских войн. А при осаде и штурме крепостей именно пехотинец – с киркой и лопатой в траншеях, со штурмовой лестницей у стены, с аркебузой на валу – был главной действующей силой. Кавалерия в таких операциях была практически бесполезна.
В-третьих, нельзя сбрасывать со счетов и социально-психологический фактор. Дешевая пехота, набиравшаяся в основном из крестьян, горожан, а порой и просто из бродяг, наемников и «отбросов общества», в глазах аристократических военачальников часто была не более чем «пушечным мясом», расходным материалом. Их жизни ценились невысоко, их можно было без особых сожалений бросать на самые опасные участки, на штурм брешей или под убийственный огонь артиллерии. Совсем иное отношение было к коннице. Она по-прежнему оставалась преимущественно аристократическим родом войск, «богатым войском», как метко заметил историк Пьер Шоню. Потеря каждого рыцаря-жандарма была не только военной, но и социальной утратой. Этот циничный, но прагматичный подход также способствовал увеличению доли пехоты в армиях.
Соотношение пехоты и кавалерии на полях сражений окончательно изменилось. Если в классических битвах Средневековья (например, при Креси или Азенкуре) конница еще играла решающую, хоть и не всегда удачную, роль, то теперь исход сражения зависел от стойкости пехотных баталий. Конечно, кавалерия не исчезла совсем. Она по-прежнему была необходима для разведки, преследования, фланговых ударов, защиты собственной пехоты. В отдельных сражениях ее доля могла быть весьма значительной – от трети до половины армии, а иногда и больше. Так, в знаменитой битве при Павии в 1525 году французская армия имела около 20 тысяч пехоты и 9 тысяч конницы. В сражении при Иври в 1590 году у гугенотов Генриха Наваррского было 8 тысяч пехоты и 3 тысячи кавалерии, а у их противников-католиков – 12 тысяч пехоты и 4 тысячи кавалерии. Но тенденция была очевидна: пехота стала основой армии, ее становым хребтом.
Ландскнехты: образец новой европейской пехоты
Возрождение пехоты требовало создания новых организационных форм и тактических приемов. И если первыми «учителями» Европы в этом деле стали швейцарские горцы с их грозными колоннами пикинеров, то вскоре у них появились не менее грозные ученики и соперники – немецкие ландскнехты. Именно они во многом стали образцом для новой профессиональной наемной пехоты, определив структуру и облик европейских армий на столетия вперед.
Создание ландскнехтов («слуг страны» или «слуг земли») неразрывно связано с именем императора Священной Римской империи Максимилиана I. Этот монарх, живо интересовавшийся военными новинками, был впечатлен успехами швейцарской пехоты, а также эффективностью бургундских войск (также использовавших швейцарскую тактику), которые под его командованием наголову разгромили французов в битве при Гинегате в 1479 году. Максимилиан решил создать собственную профессиональную пехоту по швейцарскому образцу, которая могла бы заменить ненадежные городские ополчения и противостоять как швейцарцам (которые часто выступали на стороне врагов Империи, прежде всего Франции), так и французской тяжелой кавалерии.
Первое официальное упоминание о наборе ландскнехтов относится к 1486 году. Очень быстро, буквально за четверть века, они превратились в грозную военную силу, не уступающую по боеспособности своим швейцарским «учителям», а порой и превосходящую их в ярости и дисциплине.
Что же представляли собой ландскнехты организационно? Это была наемная пехота, формировавшаяся по принципу, схожему с итальянскими кондотьерами. Государь или другой наниматель, нуждавшийся в солдатах, находил опытного и авторитетного военачальника-вербовщика, которому вручал патент (Bestallungbrief) на набор полка (Regiment). В патенте оговаривались все условия: имя полковника (Oberst), количество нанимаемых солдат, структура полка, размер жалованья (Sold) рядового ландскнехта и офицеров, сроки и характер службы.
Полковник нес полную ответственность за свой полк – за его комплектование, обучение, снабжение, дисциплину и управление в бою. Ему помогал обширный полковой штаб, включавший заместителей (Leutenannt), квартирмейстера (отвечал за размещение), полкового профоса (военная полиция и палач), старшего фельдфебеля (Oberste Feldweibel – главный сержант полка), провиантмейстера (снабжение), полкового врача, казначея, знаменосца (Fändrich), музыкантов (барабанщиков, флейтистов).
Сам полк, бывший в первую очередь административной единицей, делился на роты – фенлейны (Fähnlein, буквально «маленькое знамя») численностью от 300 до 500 человек. В полку могло быть от 10 до 18 таких рот. Во главе фенлейна стоял капитан (Hauptmann), которому также полагался свой ротный штаб: лейтенант-заместитель, знаменосец, фельдфебель (Feldweibel) и его помощники-вайбели (Weybel, сержанты или капралы), а также роттенмейстеры (Rottmeister) – командиры самых мелких подразделений, «ротт» (рядов или отделений). И полковник, и капитаны имели свою личную охрану из отборных солдат – трабантов (Trabanten).
Особую категорию составляли доппельсолднеры (Doppelsöldner – «двойные наемники»). Это были наиболее опытные, лучше вооруженные и экипированные солдаты, получавшие двойное жалованье. Они формировали первые шеренги пикинеров, вооружались двуручными мечами (цвайхендерами) для прорубания вражеских пик, либо были стрелками из аркебуз или арбалетов. Они составляли элиту полка.
Такая разветвленная иерархия чинов и должностей, где многие низшие командиры (вайбели, роттенмейстеры) часто избирались самими солдатами, кардинально отличала ландскнехтов от аморфных пехотных формирований Средневековья. Она обеспечивала лучшую управляемость, дисциплину и сплоченность, сближая их с регулярными армиями Нового времени. Как отмечал английский историк Дж. Ричардс, именно эта проработанная структура ландскнехтских полков во многом определила устройство европейских армий на последующие столетия.
Дух корпорации и стальной кулак: боевые качества ландскнехтов
Своей грозной репутацией и многочисленными победами на полях сражений ландскнехты были обязаны не только сложной организации, но и особым боевым качествам, выработанным за десятилетия войн. Это была уникальная смесь корпоративного духа, железной дисциплины, отменной выучки и эффективной тактики.
Во-первых, ландскнехтов отличал сильнейший корпоративный дух (esprit de corps). Они осознавали себя элитой пехоты, равной или даже превосходящей знаменитых швейцарцев. Эта уверенность в собственной силе и непобедимости, подкрепленная реальными успехами, была мощным моральным фактором. Ландскнехты гордились своим званием, своей службой императору, своей яркой и вызывающей одеждой (знаменитые разноцветные костюмы с разрезами). Они имели свои внутренние законы, свой кодекс чести, свои ритуалы. Предательство или трусость в бою карались беспощадно самими товарищами.
Во-вторых, несмотря на то, что основной контингент набирался из крестьян и горожан, ландскнехты проходили серьезное обучение и муштру. Они в совершенстве владели своим основным оружием – длинной пикой, а также мечом (кацбальгером) для ближнего боя. Особое внимание уделялось коллективным действиям – умению держать строй, маршировать в ногу, выполнять команды, перестраиваться на поле боя. Стрелки-аркебузиры также проходили обучение обращению с огнестрельным оружием. Эта выучка выгодно отличала их от плохо обученных ополченцев или недисциплинированных наемников других формаций.
В-третьих, четкая организация и структура полков и рот, с разветвленной иерархией офицеров и унтер-офицеров, значительно облегчала управление войсками на поле боя и поддержание порядка. Команды могли быстро передаваться по цепочке, обеспечивая слаженность действий больших масс пехоты.
В-четвертых, ландскнехты славились своей железной дисциплиной именно в бою. Хотя в походе или на отдыхе они могли быть буйными и склонными к грабежу, на поле сражения они превращались в монолитную, управляемую силу, способную выдерживать самые яростные атаки и самим наносить сокрушительные удары.
Наконец, основой их боевой мощи была тактика, заимствованная у швейцарцев и доведенная до совершенства. Ландскнехты сражались в плотных, глубоких построениях – баталиях или колоннах (Gewalthaufen), состоявших преимущественно из пикинеров. Такая «стена пик» была практически неуязвима для атак кавалерии и могла сама, медленно, но неотвратимо, двигаться вперед, сметая все на своем пути. На флангах или впереди баталии располагались стрелки (аркебузиры, арбалетчики) и солдаты с двуручными мечами (цвайхендерами), задачей которых было прорубать бреши во вражеских пиках. Главным оружием баталии была ее масса, сплоченность и ударная мощь сомкнутых рядов. Как отмечал немецкий военный историк Ганс Дельбрюк, «их действенность в основе своей зиждилась на их массе и сплоченности… эта сплоченность включала и отдельного человека… воспитывала и превращала его во вполне пригодного воина». При такой тактике, основанной на действиях больших масс, индивидуальное мастерство отдельного солдата было не так важно, как умение держать свое место в строю. Поэтому, имея подготовленные кадры унтер-офицеров, можно было относительно быстро набирать и обучать большие контингенты ландскнехтов. А «массы давали решительный исход делу. Тот, кто вел на штурм самые большие колонны, должен был победить».
Французский философ Мишель Монтень в свойственной ему ироничной манере так описывал разницу в боевом духе разных наций той эпохи, отдавая должное упорству немцев (ландскнехтов) и швейцарцев: итальянцы слишком умны и предвидят опасность заранее, поэтому спешат спастись; французы и испанцы бросаются вперед, но пугаются, столкнувшись с опасностью лицом к лицу; «немцы же и швейцарцы, более вялые и тупые, спохватываются только в тот момент, когда уже изнемогают под ударами…». Эта «вялость и тупость» на самом деле была стойкостью, дисциплиной и умением держать удар, которые и делали ландскнехтов одной из лучших пехотных формаций своего времени.
Война гарнизонов: рост армий и стратегия измора
Одной из самых заметных тенденций военного дела эпохи Ренессанса и раннего Нового времени стал неуклонный рост общей численности вооруженных сил, содержавшихся европейскими монархами. Стремление добиться решающей победы над противником, необходимость контролировать все большие территории и вести затяжные войны привели к тому, что армии стали расти как на дрожжах, достигая невиданных для Средневековья размеров.
Динамика этого роста впечатляет. Если на рубеже XIII-XIV веков французские короли, считавшиеся одними из самых могущественных в Европе, выводили в поле обычно не более 10-15 тысяч воинов, то уже в конце XV века картина меняется. В 70-х годах XV века испанские монархи Фердинанд и Изабелла могли легко выставить 20 тысяч солдат. Десять лет спустя, в войне против Гранадского эмирата, объединенные силы Кастилии и Арагона мобилизовали не менее 36 тысяч человек. В 1510 году в экспедиции императора Карла V в Триполи (Северная Африка) участвовало 34,5 тысячи солдат. К середине XVI века тот же Карл V держал под ружьем уже около 150 тысяч солдат по всей своей огромной империи (в Германии, Нидерландах, Италии, Испании). А его сын, Филипп II, к концу века имел армию численностью до 200 тысяч человек, из которых не менее 60 тысяч находились на постоянной службе. Его главный соперник, король Франции, во второй половине XVI века располагал примерно 70 тысячами солдат (из них около 16 тысяч на постоянной службе). Этот количественный скачок был поистине революционным.
Однако здесь важно сделать одно существенное уточнение. Рост общей численности вооруженных сил не всегда означал пропорционального увеличения размеров полевых армий, то есть тех сил, которые непосредственно сходились в решающих битвах. Армии, встречавшиеся на полях сражений XVI и первой половины XVII века, по своей численности часто не сильно превосходили армии времен Столетней войны и редко превышали 30 тысяч человек с каждой стороны. Куда же девались остальные солдаты?
Ответ кроется в изменившемся характере войны, где все большую роль стали играть крепости и осады. Развитие артиллерии привело к появлению новых систем фортификации (итальянская система, trace italienne) с мощными бастионами и земляными валами. Эти крепости нового типа были способны выдерживать долгие осады и требовали для своей обороны значительных гарнизонов. Одновременно, чтобы взять такую крепость, осаждающая сторона также нуждалась в огромном количестве войск – для блокады, строительства осадных сооружений, отражения вылазок и, наконец, для решающего штурма.
Таким образом, значительная, а часто и бо́льшая часть общей численности армии оказывалась «связанной» в гарнизонах собственных крепостей или в осадных лагерях под стенами неприятельских. Война превращалась в «войну гарнизонов», в стратегию измора, где решающее значение имела не столько победа в одном полевом сражении, сколько способность контролировать ключевые крепости, обеспечивать снабжение своих гарнизонов и истощать ресурсы противника в ходе долгих осад.
Примеры, приводимые в источнике, наглядно иллюстрируют эту ситуацию. В 1587-1588 годах испанский король Филипп II имел под ружьем 135 тысяч солдат. Однако из них лишь 19 тысяч предназначались для десанта в Англию в составе «Великой Армады», и еще 27 тысяч составляли экспедиционную армию во Фландрии, готовую поддержать десант. Итого, в качестве активных полевых сил могло быть использовано лишь 46 тысяч – чуть больше трети! Остальные же были разбросаны по гарнизонам в Испании, Португалии, Северной Африке, Италии, американских и азиатских колониях, а также в многочисленных крепостях самих Нидерландов (40 тысяч!).
Та же картина наблюдалась и позже. В конце 1632 года из 183 тысяч солдат шведского короля Густава Адольфа (армия которого считалась одной из самых эффективных и мобильных) 62 тысячи (более трети) были размещены в гарнизонах крепостей Северной Германии. В 1639 году испанская Фландрская армия насчитывала 77 тысяч человек, из которых почти 33,5 тысячи (около 44%) сидели в 208 (!) гарнизонах по всей Фландрии.
Эта необходимость содержать огромные гарнизоны и вести изнурительные осады, в свою очередь, требовала постоянного притока новых рекрутов для восполнения потерь – не только боевых, но и от болезней (которые в условиях антисанитарии осадных лагерей и гарнизонов косили солдат тысячами) и дезертирства. Таким образом, рост общей численности армий был объективно неизбежен, диктуясь самой логикой войны той эпохи. Это создавало колоссальную нагрузку на финансы европейских государств, стимулируя развитие налоговых систем, государственного кредита и военной администрации. Эпоха Ренессанса и раннего Нового времени стала не только временем возрождения пехоты, но и временем рождения по-настоящему массовых армий и тотальной войны, истощавшей ресурсы целых стран.