Кожа под ногтями чернеет от сажи. Или это кровь? Неважно. В этой пещере даже время липнет к телу, как паутина. Пишу на обрывках карты, которую когда-то нарисовал сам. Линии превратились в щупальца, сжимающие горло.
Сначала думал — просто темнота. Потом услышал, как стены шевелятся. Шуршат, будто кто-то перебирает кости в мешке. Воздух густел в глотке, заставляя давиться собственным страхом. «Не оглядывайся», — сказал себе. Но за спиной уже дышало что-то — горячее, кислое, знакомое…
Голоса начались у водопада. Вернее, там, где должен быть водопад. Но вместо воды с потолка стекали волосы. Длинные, седые, пахнущие бабушкиными духами. Они обвили шею, а сквозь шепот теней прорвалось: «Ты забыл принести мне лекарство». Ее голос рассыпался в кашле, превратившись в хруст ломающихся ребер.
Сегодня нашел свою старую куртку. Висела на сталагмите, как пустая кожа. Когда потянул — из рукавов хлынули тараканы. Они сбивались в слова: «Сла-а-абый… Сла-а-абый…» Давил их каблуком, но подошва прилипла к полу. Пол был языком — влажным, покрытым язвами.
Они здесь все. Учительница с указкой и пустыми глазницами стучит по вискам: «Двоечник! Грязь в тетради — грязь в душе!» Дед машет ремнем, который шипит, как гадюка: «Плачь громче! Мне нравится!» А под ногами… Боже, под ногами лицо знакомого мальчика из нашего двора. Того, что утонул. «Поиграй со мной», — булькает он ртом, полным ила.
Пытался кричать — в горле расцвел чертополох. Колючки рвут связки, а вместо крови сочится тишина. Она гуще мглы. Сладкая. Удушающая.
Вчера увидел дверь. Деревянную, с резными птицами. Такая была в нашем доме до пожара. За ней — смех сестры. «Открой, мы печем твой любимый пирог!» Рука сама потянулась к ручке… Но птицы повернули головы. Их глаза были моими глазами. «Не смей», — прошелестели они. Дверь рассыпалась в жуков-дровосеков.
Тени стали плотнее. Иногда принимают мою форму — только без кожи. Ходят рядом, шепчут: «Дай нам твое лицо. Оно все равно никому не нужно».
Кричу во сне. Просыпаюсь — и вижу, как стены переваривают мои крики. Выплевывают обратно обугленными кусками. «Съешь», — командует пещера. — «Это твой страх. Он вкусный». Глотаю. На вкус как травля в школе, как объятия отца, который пахнет водкой.
Сегодня упал камень. За ним — щель. В щели… солнце? Нет. Слишком желтое. Липкое. Это ее глаз. Пещеры. Она смеется: «Ты думал, где-то есть выход? Это всё ты. Весь. До последней гнилой клеточки». Руки впиваются в землю. Рою месиво из червей и старых писем. Но под этим слоем — битое зеркало. Бесконечное. В каждом осколке — я.
Тот, кого били.
Тот, кто молчал.
Тот, кто сбежал.
«Собери нас», — звенит стекло. Руки кровоточат, но я лезу вглубь. Осколки режут, но это приятно. Настоящая боль. Моя.
Пещера воет. Рушится. Камни превращаются в пепел, а из трещин выползают светлячки. Они выстраиваются в стрелку: «Выход там, где вход». Но вход — это я сам.
Последняя иллюзия — тоннель с белым светом. Не верю. Вместо этого разбиваю лбом последнюю стену.
Кровь. Боль. Тишина.
А потом… Птицы. Настоящие. И воздух, пахнущий дождем, а не страхом.
Постскриптум.
Если найдете эту запись — не ищите пещеру на картах. Она в вас. Растет каждый раз, когда вы прячете слезу в сундук с надписью «Забудь».
Конец записи.
Подписывайтесь на мой канал в телеграме
Поддержать канал можно здесь