Игорь с Эдиком вышли во двор больницы. Над одноэтажным зданием в конце больничного двора поднималось солнце. Оно только что оторвалось от его крыши и медленно начинало свой привычный путь. Игорю показалось, что оно светит как-то не так, как обычно – будто что-то мешает ему двигаться. И правда: навстречу ему направлялось небольшое облачко, будто стараясь остановить его, заставить спрятаться... Но солнце двигалось по своему привычному пути, и облачко тоже не сворачивало. Наконец они встретились, и на землю легла тень, накрывшая и дома, и деревья, погасившая отблески в стеклах больницы.
Тревога в сердце Игоря, которая не отпускала его с того самого момента, как Анну увезли в больницу, казалось, усилилась. Он старался заглушить ее, боялся, чтобы она не передалась внуку, но, увидев лицо Эдика, сосредоточенное, с морщинкой, перерезавшей его переносицу, понял, что тревога уже живет в душе мальчика. Они сели на скамейку под раскидистым абрикосом, на котором уже не было, конечно, ягод, а листья начинали желтеть.
В это время Эдик повернулся к деду:
- Как же это, деда? Почему так?
И столько было в голосе внука боли, что у Игоря навернулись на глаза слезы. Стараясь скрыть их, он отвернулся и ответил:
- Жизнь, она, внук, такая. Видишь, и на солнце набегают тучи, так и в жизни...
- Я не хочу! – вдруг упрямо сдвинув брови, произнес Эдик. – Не хочу! – повторил он. – Она поправится! Не может она...
Игорь обнял мальчика, и они сидели так некоторое время, оба пытаясь скрыть слезы. Они не спешили уходить, и около десяти часов Игорь решил еще раз спросить, как состояние жены.
Он оставил внука на скамейке и поднялся в отделение. Медсестры на месте не было, и он присел на скамейку у стены. В это время из палаты выбежала медсестра с озабоченным видом. Взглянув на Игоря, она забежала в другой кабинет, через минуту выбежала со шприцем в руке. Игорь поднялся, потом снова сел. Время, казалось, остановилось. Но вот из палаты реанимации вышел доктор, устало оторвал от лица марлевую маску. Увидев Игоря, приостановился, потом решительно направился к нему. По его лицу Игорь понял все...
- Здравствуйте, - произнес врач, отводя глаза. – Мы сделали все возможное... Однако наши усилия...
Он подхватил покачнувшегося мужчину, усадил его на стул у стола медсестры, приказал, расстегивая ему верхнюю пуговицу:
- Лена, нашатырь, быстро!
- Не надо, - проговорил Игорь.
Он тяжело встал, ему вдруг подумалось, как он скажет это сейчас внуку.
- К ней можно? – спросил он.
- Нет, - ответил доктор. – Сейчас нельзя.
Игорь вышел в коридор, где его ждал внук. По взгляду деда Эдик все понял. Он выбежал из больницы, забежал за угол и уткнувшись в стену, заплакал. Дед подошел к нему, обнял его содрогавшиеся плечи. Что сказать мальчику, он не знал. Эдик спрятал лицо на груди деда, и оба они заплакали. Им не верилось, что больше никогда Анна не выйдет из кухни, румяная, разгоряченная, и скажет:
-Ну-ка, за стол, пока блины не остыли!
Что она вздохнет, поправляя воротник рубашки, провожая Эдика в школу:
- Какой ты большой вырос, я уже скоро не достану твой воротничок!
Не скажет мужу:
- Не задерживайся на работе, мы тебя ждать будем!
Не будет больше ее ласковых рук и внимательных любящих глаз, не будет ничего, что делало их жизнь спокойной и радостной, несмотря ни на что...
Вика ехала в поезде, и ей казалось, что он движется очень медленно, хотя график его движения не нарушался. Тревога нарастала по мере приближения к нужной станции. Больше всего угнетала неизвестность. Иногда Вику охватывала паника: а если?... Она вспоминала последнюю встречу с матерью, и ей становилось страшно: неужели то была действительно последняя встреча? Вика тряхнула головой, отгоняя эту мысль. Нет! Она поправится, обязательно поправится! Ведь ей еще нет шестидесяти!
Выйдя из поезда, Вика сразу взяла частника и поехала в больницу. Внизу она увидела доску, на которой висели листочки с номерами палат и фамилиями пациентов. Она пробежала глазами по этим листочкам, но, не увидев фамилии матери, спросила у дежурной медсестры:
- Здесь все сведения? Я не вижу моей матери.
-Конечно, все, - ответила медсестра. – Смотрите внимательнее. Когда она поступила?
- Позапрошлой ночью.
Медсестра полистала журнал, переспросила фамилию и ответила равнодушным голосом:
- Так она умерла в то же утро. Да, вот у меня отмечено: реанимация, девять часов двадцать пять минут утра.
Вика сползла по стенке, не веря своим ушам. Значит, матери нет уже сутки! Отец просто не успел сообщить ей, потому что сам еще не знал об этом. Медсестра подбежала к ней, подала воды. Спросила, может, дать валерьянки, но Вика отказалась. Она ощутила огромную вину в том, что случилось. И за то, что не была рядом, что переложила на ее плечи заботу о сыне, оправдывая себя тем, что мать очень любит внука, да и Эдик, кажется, больше любил бабушку, чем ее.
Она медленно вышла на улицу. Нужно было идти домой. Вика вдруг почувствовала, что ей непросто будет смотреть в глаза отцу и сыну.
Войдя в дом, она нашла их сидящими на диване в обнимку. Отец встал, подошел к ней, обнял и заплакал вместе с ней. Эдик встал, и, когда Вика направилась к нему, сказал:
- Здравствуй, мама! – и пошел в свою комнату.
Игорь и Вика проводили его взглядами, но ничего не сказали.
Вика стала доставать из чемодана продукты, которые она успела купить перед отъездом, а отец сказал:
- Я уже был в «Ритуальных услугах», договорился обо всем, справку для ЗАГСа взял.
- Когда похороны? – спросила Вика.
- Завтра, - ответил отец. – Я позвонил Александру, он обязательно придет.
Вика сидела на диване, смотрела на закрытое покрывалом зеркало, а в ее голове стучало: «Не успела!» Да, не успела сказать матери, что любит ее, что благодарна за все, что она сделала для нее и ее сына, что она... Да не все ли теперь равно, чего не успела сказать? Сказать уже некому. Она опоздала навсегда.