Вот и весна опять накатила, проклюнулась сквозь заскорузлую городскую землю. Лужи переливаются под апрельским солнцем, и даже воздух кажется Лене другим — пробившимся сквозь вечную пыль и выхлопы.
Стёклышко в маленьком офисе запотело от её дыхания. Лена — тридцать лет уже на пороге, а кажется, что двадцать — смотрит на влажный след от пальца. Цифры, графики, аналитика — её работа. Раньше она умела раскладывать жизнь на понятные сегменты, а теперь жизнь разложила её саму.
Она печатает письмо крупному клиенту и вдруг замирает. Смотрит на обручальное кольцо — старинное, тонкой работы. Сергей сказал, что это от бабушки, единственная семейная реликвия. Пальцы у неё тонкие, подходят под кольцо идеально, будто всегда были для него предназначены.
«Уже скоро», — мелькает в голове, и Лена проверяет время. Через два часа Сергей улетает в Воронеж, говорит — важная встреча, проект, который они пробивали всей компанией полгода. Всего на два дня.
Телефон вибрирует. Сообщение: «Таксист внизу. Заберу тебя в семь. Целую». Улыбка трогает губы — маленькая, словно украденная у будничного дня. Сергей помнит всё. Каждую мелочь. Даже когда ей хочется сказать: «Хватит, я не фарфоровая», — она только мотает головой и целует его в подбородок.
Документы, цифры, звонки — всё сливается в однообразный поток. В шесть Лена выбегает из офиса, рассовывая бумаги по сумке. Ветер треплет её распущенные волосы. Сколько их вместе? Три года знакомства, из них два — в браке. Знакомство на черноморском пляже, словно сценарий из романтической комедии.
«Ради тебя я всё брошу и перееду», — сказал он тогда, а потом действительно переехал в её город. Снял квартиру в трёх остановках от её дома. Цветы приносил прямо в офис — остальные девушки вздыхали и шептались. А Лена смотрела на него с недоверием. Таких не бывает, думала она, обязательно какой-то подвох. Не бывает мужчин, которые говорят «я тебя люблю» просто так, между делом, не требуя ничего взамен.
Но подвоха не было. Или она его не увидела.
В квартире Лена быстро принимает душ, надевает синее платье — Сергей любит этот цвет. На часах уже без пятнадцати семь, когда она достаёт его чемодан. Носки, рубашки, бритвенный станок. Интересно, в какой момент жизни начинаешь собирать чемоданы мужу так, словно всегда это делала? Будто внутри есть программа, которая запускается в нужный момент: «Вот твой мужчина, корми его, обнимай, собирай ему вещи в дорогу».
Сергей приезжает минута в минуту. Он переступает порог, встряхивает волосами, на которых блестят капли весеннего дождя, прижимает Лену к себе так, что она чувствует запах холодного воздуха.
— Ну что, скучать по мне будешь? — смеётся он, держа её лицо в ладонях, словно драгоценность. — Всего два дня, переживу как-нибудь, — улыбается она, но глаза выдают — будет скучать, ещё как. — А я по тебе буду, — шепчет он, целуя её висок. — Особенно когда представлю, как ты сидишь здесь одна, в этом синем платье.
Потом они ужинают на кухне, Лена рассказывает про работу, Сергей — про свои планы в Воронеже. А затем он внезапно берёт её ладонь.
— Знаешь, я всё думаю... — его голос чуть дрогнул, но остался твёрдым, — пора бы уже о ребёнке подумать. Я мечтаю о сыне. Представляешь, как ты будешь красива беременной?
Лена чувствует, как что-то тёплое разливается внутри. Она и сама об этом думала, но боялась предложить. Сергей всегда говорил, что они должны сначала встать на ноги, обжиться.
— Сам поднимаешь такую тему и сбегаешь? — шутит она, чтобы скрыть волнение. — Вернусь — и сразу за дело, — подмигивает он, сжимая её пальцы в своих.
Такси у подъезда сигналит дважды, напоминая о времени. Лена стоит в дверях, смотрит, как Сергей спускается по лестнице, широкоплечий, уверенный, и кажется, что всё в этой жизни встало на свои места. Головоломка сложилась. Главное её сокровище — вот оно, машет ей рукой с заднего сиденья, прежде чем такси скрывается за поворотом.
Лена закрывает дверь. В квартире тихо, непривычно. Она потягивается и включает телевизор — просто для фона. Будет работать, потом позвонит сестре, может, посмотрит тот сериал, который Сергей терпеть не может. Два дня — это не так долго.
Телефон взрывается звонком через два часа. На экране — «Валентина Павловна». Свекровь. Лена прикусывает губу. Они никогда особо не ладили.
— Алло? — отвечает она, стараясь, чтобы голос звучал приветливо. — Почему мне никто не сказал, что он уехал?! — голос Валентины Павловны звенит раздражением, почти срывается на крик. — Опять сбегает! — Кто сбегает? — Лена замирает с чашкой в руке. — Что случилось? — Ты что, не знаешь? — в голосе свекрови презрительное недоверие. — Да как можно быть такой наивной...
Лена вздрагивает, на долю секунды ей кажется, что мир остановился — всё так же идёт дождь за окном, но звуки исчезли. Остался только голос в трубке, пропитанный ядом.
— Ой, не твоё дело, — вдруг спохватывается Валентина Павловна. — Он взрослый мужчина...
Лена молчит. Её аналитический ум, привыкший раскладывать сложные задачи на простые переменные, уже начал улавливать странность. Она ждёт. Тишина — лучший способ заставить человека говорить дальше. Этому её научили ещё в университете.
— Просто Машка опять грозится подать в суд за неуплату алиментов, — свекровь вздыхает, будто ей тяжело нести эту ношу одной. — Я ей говорю: «Он тебя всё равно не любил никогда, что ты привязалась», а она мне: «Дело не в любви, а в том, что дочка растёт».
Мир Лены рушится по кирпичику. Машка. Алименты. Дочка.
— Какая дочка? — голос звучит чужим, деревянным. — Какая Машка?
На том конце провода повисает тяжёлая пауза.
— Господи, — наконец выдыхает Валентина Павловна. — Неужели он тебе не сказал? Я думала... Я была уверена...
— Не сказал что? — Лена садится на диван, прямая как струна, словно позвоночник вдруг заменили стальным стержнем.
— Что у него уже была жена. И есть дочь. Диане уже пять, — свекровь говорит теперь медленно, будто объясняет ребёнку. — Он что, никогда не упоминал?
Лена закрывает глаза. В голове проносятся фрагменты разговоров. «Первая любовь была юношеской, ничего серьёзного». «Я никогда не жил с другими женщинами». «Мне нравится, что у нас всё впервые — наш дом, наши привычки».
Всё ложь. Обыденная, спокойная, уверенная ложь человека, который не моргнёт глазом, произнося её.
— Так он не был раньше в Воронеже? — Лена уже знает ответ, но всё равно спрашивает.
— Ну как не был, — Валентина Павловна фыркает. — Там они и жили. Он после развода сразу к морю махнул, говорил, душу лечить. Ну и вот, тебя встретил. Только от алиментов всё равно не убежишь. Машка его выследила, документы прислала. А он опять куда-то смылся. Я думала, ты с ним заодно, прикрываешь...
— Нет, я не прикрываю, — каждое слово даётся с трудом. — А когда был развод?
— Да почти четыре года назад. Правда, официально они только через год развелись, когда он уже с тобой встречался. Бумажная волокита, сама понимаешь.
Три года назад. Когда он уже ухаживал за мной. Когда клялся в верности. Когда говорил, что никого никогда так не любил.
Их пальцы переплетены на пляже, песок золотится в закате, и Сергей шепчет: «Я будто заново родился с тобой».
Заново родился. Просто стёр прошлое, как ненужный файл.
— А вы... вы с ней общаетесь? С Дианой? — Лена сама не понимает, почему спрашивает. Какое ей дело до чужой девочки, которая вдруг оказалась так близко.
— Да какое там, — в голосе Валентины явное раздражение. — Машка не даёт. Говорит, раз отец не платит и не появляется, нечего бабушке голову ребёнку морочить. Я открытки на Новый год посылаю, и всё.
Вот так просто. Открытки. На Новый год. Девочке, которая носит его фамилию. Которая имеет его глаза, его черты — Лена почему-то уверена, что она похожа на Сергея. У которой его гены, его кровь.
А теперь он хочет ещё одного ребёнка. С ней, с Леной. Мальчика. Другую кровь, другие гены. Другую жизнь, где нет брошенных дочерей и неоплаченных алиментов.
— Мне пора, — глухо говорит Лена. — Извините.
Она нажимает отбой, не дожидаясь ответа. Квартира вдруг кажется чужой. Вещи Сергея смотрят на неё отовсюду — его книги, его кружка, его тапочки у двери. Всё пропитано его запахом, его присутствием. Его ложью.
Лена идёт на кухню, наливает воды. Рука чуть дрожит, вода проливается на стол. Она смотрит на маленькую лужицу. Ещё вчера всё было нормально. Ещё сегодня утром она считала себя счастливой. Ещё час назад мечтала о ребёнке.
Телефон вибрирует — сообщение от Сергея: «Приземлился. Всё отлично. Скучаю уже».
Лена смотрит на экран, и ей кажется, что буквы трепещут, как живые существа. Каждая — маленькая ложь. Он не в Воронеже, чтобы вести переговоры. Он в Воронеже, потому что там его дочь. Его бывшая. Его долги — не только денежные, но и человеческие.
А что, если и меня он однажды оставит? Что, если наш ребёнок — тот, о котором он говорит с такой нежностью, — станет просто строчкой в документах на алименты? Что, если и я буду как эта Машка — одна с малышом, с гордо поднятой головой и пустым кошельком?
Она видит их обеих — себя и незнакомую женщину. Стоят по разные стороны жизни Сергея, как два берега реки. А между ними — течение, уносящее мусор. Ложь, недоговорки, тайны. Грязь.
Лена понимает, что не может даже плакать. Внутри — пустота и странное спокойствие. Словно часть её уже приняла решение, а сознание ещё догоняет.
Она идёт к шкафу и достаёт чемодан. Свой. Маленький, ярко-красный — они купили его перед поездкой в Испанию полгода назад. Сергей тогда пошутил: «Такой заметный, что точно не потеряется».
В отличие от его дочери, думает Лена. В отличие от его совести.
Красный чемодан раскрыт на кровати — той самой, где ещё утром они лежали в обнимку. Лена методично складывает вещи. Футболки, джинсы, свитер. Бельё. Косметичка. Всё самое необходимое.
Странно, думает она, что самое необходимое для жизни умещается в один чемодан. А ещё страннее — что в этом чемодане нет места для трёх лет отношений, для тысячи «я люблю тебя», для сотни совместных завтраков и ужинов, для планов, для надежд.
Свадебное фото на стене — она в белом платье, он в тёмном костюме. Оба улыбаются. Лена подходит ближе, вглядывается в его глаза на фотографии. Ищет в них следы лжи, но не находит — только нежность и что-то похожее на восторг. Неужели можно так искренне лгать? Неужели можно смотреть в чужие глаза и обещать вечность, когда уже однажды разбил такое же обещание?
Она снимает фото со стены, кладёт лицом вниз.
Чашка с недопитым чаем стоит на тумбочке. Лена механически берёт её, идёт на кухню. Выливает в раковину, моет, вытирает, ставит на полку. Движения точные, выверенные. Будто инструкция: как вести себя, когда твоя жизнь рушится.
Шаг первый: узнать правду. Шаг второй: не звонить ему. Шаг третий: собрать вещи. Шаг четвёртый...
На четвёртом шаге она спотыкается. Что дальше? Слёзы, крики, истерика? Ждать его возвращения, чтобы высказать всё в лицо? Требовать объяснений, которым всё равно не поверишь?
В аналитическом отделе, где работает Лена, есть правило: если информация искажена в одном месте, нельзя доверять всему источнику. Сергей исказил не просто факт — он солгал о самом важном. О своей дочери. О своей бывшей жене. О своей способности брать ответственность.
Лена возвращается в комнату, достаёт документы из ящика стола — паспорт, страховку, банковские карты. Кладёт в маленькую сумочку.
Глаза цепляются за совместную фотографию с последнего отпуска. Сергей обнимает её, прижимаясь щекой к её волосам. Они стоят на фоне моря, счастливые, загорелые. Наверное, в тот самый момент где-то в Воронеже девочка с его глазами спрашивала маму: «А когда папа приедет?»
Лена садится на край кровати, сжимает виски ладонями. В груди что-то сжимается, скручивается в тугой узел. Не обида даже — глубокое, пронзительное разочарование. В нём. В себе — за то, что не видела, не чувствовала, не понимала. В мире — за то, что в нём вообще возможны такие вещи.
Телефон вибрирует — снова сообщение от Сергея: «Ужинаю один в гостинице. Здесь паршивая еда. Всё бы отдал за твои спагетти с тем соусом. Помнишь?»
Она помнит. Конечно, помнит. Первый ужин, который приготовила ему в своей квартире, ещё до переезда и свадьбы. Он съел две порции и облизывал вилку, как ребёнок. Потом целовал её руки и говорил, что никогда не ел ничего вкуснее.
«У тебя руки волшебницы. Ты всё делаешь идеально».
А у Маши — той, другой — какие руки? Тоже волшебные? Тоже идеальные? Или все комплименты Сергея — просто слова, которые он раздаёт женщинам, как конфеты?
Лена встаёт, подходит к окну. Дождь усилился, стучит по карнизу неровным ритмом. На улице уже стемнело, в окнах напротив горит тёплый свет. Чужие жизни, чужие истории. Где-то там тоже есть ложь? Или только здесь, в её квартире, она разрослась, как плесень, заполнила каждый угол?
Она закрывает чемодан. Звук молнии в тишине квартиры кажется оглушительным. Финальным.
Телефон снова оживает — звонок от сестры. Лена сбрасывает. Потом, всё потом. Сначала нужно закончить то, что начала.
Она берёт листок бумаги, ручку. Садится за стол. Что написать человеку, который солгал о самом важном? Как объяснить, что дело не в том, что у него есть ребёнок, а в том, что он скрыл это? Что дело не в прошлом, а в том, что это прошлое он закопал так глубоко, что оно сгнило и отравило всё вокруг?
Ручка замирает над бумагой. Лена пишет коротко, без эмоций:
«Когда просишь ребёнка — нужно быть чистым перед прошлым. Я не жду идеального. Но я не прощаю лжи. Ты уже оставил одну дочь. Я не собираюсь быть второй.»
Она перечитывает. Хочется добавить что-то ещё — про любовь, про боль, про то, как она верила ему. Но зачем? К чему ещё больше слов для человека, который не ценит их значения?
Лена оставляет записку на столе, придавив её его любимой кружкой — тёмно-синей, с надписью «Лучший муж». Подарок от неё на прошлое Рождество.
Она надевает пальто, повязывает шарф. Проверяет, не забыла ли ключи и кошелёк. Красный чемодан послушно катится за ней, словно верный пёс. Сумочка с документами — через плечо.
У двери Лена останавливается, оглядывается на квартиру. Здесь остаются его вещи, его запах, его присутствие. Здесь остаётся часть её жизни — та, что была построена на песке.
Она не плачет. Не кричит. Не бьёт посуду. Просто закрывает дверь с той стороны и слушает, как щёлкает замок.
Ложь заперта внутри. Она — снаружи.
Свободна.
Сестра встретила её без вопросов — только крепко обняла и забрала чемодан. В маленькой квартире на окраине города, где пахло корицей и свежим кофе, Лена наконец выдохнула.
— Поговорим? — спросила сестра. — Завтра, — Лена покачала головой. — Сейчас просто побуду здесь.
Ночь прошла как в тумане. Утро принесло десять пропущенных звонков и вереницу сообщений. «Лена, что случилось?» «Где ты?» «Почему ты ушла?» «Позвони мне, пожалуйста!» «Я люблю тебя, ты же знаешь...»
К полудню тон изменился: «Я видел, что ты прочитала сообщения. Почему не отвечаешь?» А к вечеру он понял: «Ты говорила с моей матерью? Она тебе наговорила всякой ерунды?»
Ерунды. Целая жизнь, целый ребёнок — и всё это «ерунда».
На следующий день Сергей прилетел — естественно, не из Воронежа — и началась настоящая осада. Он звонил сестре, писал общим друзьям, даже приходил к ней на работу с букетом роз.
— Можно поговорить? — голос в телефоне надломленный, умоляющий. — Хотя бы пять минут. Я всё объясню.
И Лена сдалась. Не из слабости — из любопытства. Что может сказать человек, утаивший часть своей жизни? Какими словами можно оправдать такую ложь?
Они встретились в кафе — нейтральная территория. Он был бледен, осунулся за два дня, будто постарел на годы.
— Я не хотел говорить, всё было сложно, — начал он с порога, и Лене стало душно от банальности его оправданий. — Мы с Машей поженились по глупости. Я не любил её. А потом узнал, что она беременна...
История закручивалась по спирали — ранний неудачный брак, рождение ребёнка, конфликты, развод. Ничего особенного. Обычная жизненная драма, каких миллионы.
— Я хотел начать сначала, — Сергей смотрел ей в глаза. — Когда встретил тебя, понял: вот она, настоящая любовь. Боялся, что если расскажу, ты не захочешь связываться с разведённым мужчиной, у которого есть ребёнок.
— А ты платишь алименты? — спросила Лена.
Он замялся.
— Видишь ли, у нас с Машей был договор... Потом её родители помогли с квартирой, и мы договорились, что это вместо регулярных платежей. У меня не было стабильного дохода тогда.
— И ты не видишься с дочерью?
— Маша настроила её против меня, — он покачал головой. — Говорит, что я предал их.
Лена смотрела на него — красивого, убедительного, искреннего — и видела теперь его насквозь. Человек, который бросает ребёнка и оправдывает это тем, что «мать настроила против», человек, который убегает от прошлого вместо того, чтобы его принять.
— Я изменился, — говорил он. — С тобой всё по-другому. Я правда хочу семью. Хочу ребёнка. Нашего ребёнка.
И вот оно. Слово, которое всё решило. «Нашего» — будто между «нашим» и «не нашим» ребёнком есть разница для настоящего отца.
Лена допила кофе, поставила чашку и произнесла тихо:
— Знаешь, что самое страшное? Не то, что ты солгал. А то, что ты сам поверил в свою ложь. Ты говоришь о новом ребёнке, а своего бросил. Ты не изменился, Серёжа. Ты просто надел новую маску.
Она встала, накинула пальто. Он схватил её за руку:
— Дай мне ещё один шанс. Я всё исправлю.
— Нет, — она высвободила руку. — Ребёнка я когда-нибудь рожу. Но точно не от того, кто убежал от первого.
На улице шёл снег — апрельский, последний. Он таял, не долетая до земли. Лена подняла лицо к небу, и холодные капли смешались с её слезами — первыми с момента того звонка.
Тяжелая история о правильном выборе. И эта тоже не простая... как поступит героиня?
Подпишитесь на канал, чтобы не пропустить новые истории!