Глава 12
Дождь хлестал по лобовому стеклу с такой яростью, будто небо решило смыть с земли всё до последней пылинки. Струи воды забивали обзор, и даже дворники, визжащие по стеклу в бешеном ритме, не справлялись. Мир за окном будто превратился в размытое полотно: всё вокруг теряло очертания, оставались лишь расплывчатые силуэты и тусклый, едва заметный свет стоп-сигналов машины впереди. Я ехал вслепую, почти на ощупь.
Буквально час назад я сидел в уютном ресторане, только что доел обед и, воспользовавшись внезапно освободившимся временем, решил не возвращаться в душный офис. Рабочий день подошёл к концу чуть раньше, чем ожидалось, и я подумал: почему бы не направиться прямиком домой? Но вместо покоя и уюта – вот он я, застрявший посреди города, в дорожной пробке, в потоке воды и бесконечного раздражения.
Прошла неделя, как я переехал в новую квартиру в центре. Семь дней я пытаюсь привыкнуть к шуму улиц, к тому, как грохочут трамваи под окнами, к тому, что путь домой теперь – это не расслабляющая десятиминутка, а целое испытание. Раньше дорога домой была почти медитацией: быстро, спокойно, с фоном любимой музыки. Сейчас же – борьба. Ежедневная, изматывающая, изводящая. Стоять часами в пробках среди гудков и раздражённых водителей – удовольствие сомнительное.
Всё, чего я сейчас по-настоящему хочу, – это вернуться в свою тихую квартиру, сбросить с себя эту насквозь промокшую рабочую оболочку, встать под горячий душ и раствориться в шуме воды. Потом – возможно, включить телевизор, посмотреть что-то бессмысленное, или, быть может, открыть книгу, отвлечь голову... От мыслей. Особенно от одной – от той, как я скучаю по своей дочери Ирине, и по Татьяне Петровне, женщине, что стала мне второй матерью, хранившей мой дом, мою жизнь, моё спокойствие.
Я выдохнул, снова остановив машину в этой безнадёжной пробке, потянулся к галстуку, ослабил его и откинулся на спинку сиденья, пытаясь устроиться хоть немного удобнее. Взгляд машинально скользнул в сторону окна, и в следующую секунду я увидел нечто, что выдернуло меня из тягучей апатии.
По тротуару, медленно и тяжело, шла девушка. Под ливнем. С двумя огромными чемоданами. Её фигура казалась хрупкой, почти прозрачной в потоках дождя, движения – уставшими, словно каждое усилие давалось с боем. Я не мог разглядеть её лица, капли на стекле размывали черты, но в том, как она двигалась, было что-то болезненно знакомое. Что-то тревожное.
Я поймал себя на внезапной и странной мысли: Что же у этой бедной женщины творится в голове, если она идёт вот так – под проклятым ливнем, волоча за собой весь свой багаж, будто выжженная жизнь?
Мой взгляд приковался к ней. Я продолжал наблюдать, как она медленно продвигается вперёд, в мокрой одежде, под тяжестью чемоданов и, возможно, всей своей ситуации. Было в ней что-то такое, что задело меня до боли. Что-то не давало отвести глаз, и внутри, в груди, нарастал странный, тревожный дискомфорт – словно я что-то вспоминал, что-то почти узнавал.
И тут она повернула голову.
И моё сердце, будто забыв как это делается, на мгновение остановилось.
Маша?
Я не сомневался ни секунды. Я знал это лицо, даже сквозь дождь... Всё исчезло: дождь, пробка, офис, ресторан – всё.
Я резко вывернул руль, резко – так, что услышал визг шин и гудки разъярённых водителей. Меня это не волновало. Наплевать. Я втиснул машину к обочине, заглушил мотор и почти бегом направился к ней.
Неужели это она?
Неужели Маша? Здесь, сейчас? Промокшая, чужая, уставшая?
– Маша! – выкрикнул я, перекрывая шум дождя, ветер и грохот.
Она обернулась – резко, будто тоже узнала голос, и на её лице отразилось удивление. Её глаза расширились, побледневшие губы задрожали. Она выглядела так, будто держится из последних сил. И в следующее мгновение её ноги подогнулись.
Я успел – подбежал, поймал её прежде, чем она коснулась мокрого асфальта. Она была лёгкой, почти невесомой, как тень, и ледяной на ощупь.
– Маша? Мария, это я! – прошептал я, дрожащим от волнения голосом.
– Вадим?.. Это… правда ты?.. – её пальцы коснулись моего лица, как будто она хотела убедиться, что я – не наваждение, не мираж. На её лице промелькнула еле заметная улыбка, и в тот же миг она обмякла в моих руках, потеряв сознание.
Я подхватил её крепче, прижал к себе и, ничего не объясняя, понёс обратно к машине. С трудом открыл переднюю дверь, уложил её на сиденье, бережно, как хрупкую статуэтку. Затем вернулся за её чемоданами, втащил их в салон и снова сел за руль, полностью промокший, сбитый с толку, но уже решивший: я не отпущу её. Не позволю этому городу её проглотить.
Я посмотрел на неё – глаза закрыты, дыхание слабое. Провёл рукой по её щеке, позвал:
– Маша... очнись, прошу. Посмотри на меня, слышишь? Посмотри на меня, малышка...
Её веки дрогнули, приоткрылись на одно короткое мгновение, в глазах промелькнуло узнавание, и снова – темнота. Она потеряла сознание.
Сжав руль до боли в пальцах, я завёл мотор. Я должен отвезти её в больницу. Немедленно. Дождь хлестал, машины едва ползли, но мне было всё равно. Я гудел, подрезал, рисковал, но знал одно: я сделаю всё, что в моих силах.
Для Марии – всё.
Спустя мучительно долгие, пропитанные тревогой минуты, мы, наконец, добрались до ближайшей больницы. Я припарковал машину прямо у входа, не заботясь о правилах или знаках, выскочил из салона и громко позвал на помощь. Распахнув пассажирскую дверь, я осторожно подхватил девушку на руки – её тело было пугающе легким, как будто в нём не осталось ни сил, ни воли. Шаги мои были быстрыми, почти отчаянными, когда я понёс её внутрь, и словно сам воздух сопротивлялся каждому моему движению.
У входа нас встретили две медсестры с каталкой – хрупкие, но уверенные, с лицами, на которых дежурная усталость соседствовала с профессиональной решимостью. Я осторожно, как самое хрупкое стекло, уложил Машу на каталку и задержался на мгновение, всматриваясь в её лицо. Оно было мраморно-бледным, бесстрастным, будто всё живое временно покинуло её. Мир вокруг меня замер, стал глухим, словно кто-то выключил звук. Я слышал, как медсёстры задают мне вопросы, но язык не слушался, мысли были спутанными. Я сделал шаг назад, будто отстраняясь от происходящего, и глухо произнёс:
– Я не знаю, что с ней. Я нашёл её однажды ночью под проливным дождём… она просто шла по улице, будто во сне. Она… подруга моей дочери. Помогите ей, прошу вас.
Но внутри я знал – в тот миг она была для меня не просто "подруга дочери". Всё было куда глубже. Что-то в ней, её беззащитность, молчаливая просьба о помощи, – пробудило во мне желание быть рядом, оберегать, не отпускать.
Я позволил им увезти её прочь, а сам тяжело опустился на скамью в зале ожидания. Подперев локтями колени, я закрыл лицо ладонями, словно прячась от всего мира. Меня пробирала дрожь: мокрая одежда липла к телу, холод забирался под кожу, но я почти не чувствовал этого. Всё, что занимало моё сознание, – это образ Марии, одинокой, потерянной, шагавшей под дождём без цели, без смысла.
Что с ней случилось? Её ограбили? Подсыпали что-то? Она сбежала? Кто-то причинил ей зло? Каждая из этих мыслей была как удар по животу, от которого перехватывало дыхание. Я попытался выровнять дыхание, заставить себя не поддаваться панике. От волнения нет толку – это не спасает, не лечит, не помогает.
Я украдкой смотрел на часы, каждый раз надеясь, что время ускользнуло вперёд, что кто-то наконец даст ответ, любой. И вот, спустя неизвестно сколько, ко мне подошёл врач – молодой, с уставшим, но спокойным лицом.
– Вы являетесь ответственным за девушку, которую доставили недавно? Марию? – спросил он.
Я сразу вскочил с кресла, кивнул.
– Да. Да, это я. Что с ней? Как она?
– У неё была гипогликемия – резкое падение сахара в крови. Судя по всему, она не ела довольно долго. Сильный дождь и переохлаждение лишь усугубили ситуацию. Она потеряла сознание, но мы ввели глюкозу внутривенно, и состояние стабилизировалось. Сейчас она в порядке.
– Я могу к ней?
– Конечно. Третий этаж, палата пятнадцать.
– Спасибо, – выдохнул я, не скрывая облегчения, и поспешил к лифту.
Лифт медленно поднимался, и каждая секунда в замкнутом металлическом ящике тянулась мучительно долго. Наконец двери открылись, и передо мной протянулся длинный, полутёмный коридор. Я пошёл по нему, разглядывая номера палат, сердце грохотало так, что отдавалось в ушах.
Вот она, палата № 15.
У порога мои ладони покрылись потом, и я остановился, чтобы перевести дыхание. Сердце стучало с такой силой, будто собиралось вырваться наружу.
Почему она вызывает во мне такую бурю чувств? Почему её присутствие стало важным для меня, почти необходимым? Откуда этот страх, эта забота, что граничит с чем-то большим, чем просто участие? Это не может быть просто симпатией… Но что же тогда?
Я чувствовал, как в голове клубятся вопросы, один сменяет другой, но ни один не приносит ответа. Их больше с каждой секундой, а ясности – всё меньше. И всё же, с трудом отогнав путаные мысли, я решился войти. Хотелось одного – увидеть, как она себя чувствует.
Я дважды, не спеша, стучу в дверь палаты – коротко и мягко, чтобы не напугать, – и замираю в ожидании. Из-за тонкой перегородки доносится слабый голос:
– Войдите…
Только услышав этот призрачный зов, я поворачиваю ручку и осторожно вхожу, словно боясь разрушить хрупкое равновесие тишины. Мой взгляд сразу находит её – и в ту же секунду она вздрагивает, будто увидела привидение.
– Ва… Вадим? Это ты? Правда ты? Я что, сплю?.. – её голос дрожит, глаза расширены от удивления и неуверенности. Словно её сознание не в силах поверить в реальность происходящего.
– Нет, Мария, ты не спишь. Это не сон. Я действительно здесь. Перед тобой, – отвечаю я, приближаясь к её кровати, стараясь говорить так же мягко, как раньше стучал в дверь.
Мои глаза скользят по её фигуре, проверяя каждый штрих, каждую деталь, как будто я врач, который ищет следы боли. На ней больничная рубашка, широкая и бесформенная, под ней два теплых одеяла – видимо, её всё ещё знобит. Влажные волосы каскадом спадают на плечи, а кожа, ещё недавно болезненно-бледная, теперь выглядит немного живее, с лёгким румянцем на щеках.
– Что произошло?.. Как ты меня нашёл? Почему мы в больнице? Это вообще… это частная клиника? Я не смогу платить… – начинает она торопливо, почти в панике, голос срывается, дыхание прерывистое.
– Тс-с… спокойно, Мария, не спеши. Всё по порядку. Сейчас вопросы задаю я, – произношу твёрдо, но без грубости, скорее с тем оттенком заботы, с каким отец бы урезонивал непослушную, встревоженную дочь. Хотя, конечно, я её отцом не считаю – но сердце, увы, не всегда подчиняется разуму.
Она мгновенно краснеет, будто я застал её за чем-то неприличным, и отводит взгляд в сторону, пряча глаза.
– Я ехал с работы, вечер уже клонился к концу, когда я увидел тебя – промокшую до нитки, с двумя чемоданами в руках, шагающую по улице под ледяным дождём. Я выскочил из машины, крикнул тебе… и в тот же миг ты рухнула мне на руки без сознания. Я отвёз тебя сюда. – Я замечаю, как она собирается вставить слово, но поднимаю ладонь: – Подожди. Дай договорить. Не волнуйся, за клинику заплачу я. Всё под контролем. А теперь скажи – что ты делала одна, в таком виде, в такую погоду?
Мария тяжело вздыхает, глаза её затуманиваются, словно в них собирается дождь, подобный тому, в котором я её нашёл. Что-то глубоко внутри неё сломано – и я это чувствую. Хочется взять и спрятать её от мира, как прячут свечу от сквозняка.
– Можно… можно я не буду об этом? – спрашивает она едва слышно, опуская взгляд. – Это долгая история… и стыдная.
На миг её глаза поднимаются и встречаются с моими. И этот взгляд – такой открытый, хрупкий, уязвимый – вдруг парализует моё сердце. Я моргаю, словно возвращаясь к реальности, и качаю головой:
– Может, хотя бы вкратце? – спрашиваю уже тише, без нажима.
Она фыркает раздражённо, будто я требую невозможного, но всё же начинает говорить:
– Я приехала сегодня утром. Через несколько дней начинаются занятия в университете. Я сняла квартиру заранее… как думала. Но когда приехала, оказалось, что там уже кто-то живёт. Меня попросту обманули. "Хозяин" грубо вытолкал меня за дверь, даже не дал слова сказать. Я попробовала найти хоть какой-то отель, просто на одну ночь… Но денег не хватило. – Она поёживается, как будто вновь чувствует тот леденящий ветер. – Администратор сказал, что я не могу сидеть в холле, раз не снимаю номер. Я была голодна, замёрзла и просто… пошла под дождь, в надежде найти торговый центр. Хотела согреться, поесть хоть что-то.
Я молчу. Просто смотрю на неё. У меня сжимаются кулаки – так хочется разнести в щепки этих "хозяев", администраторов, весь этот чёртов равнодушный мир, который позволил ей оказаться на улице, одна, в чужом городе.
– Ты поедешь со мной, – говорю резко, без тени сомнений.
– ЧТО?! – её голос повышается, она в панике.
– Я не могу оставить тебя в таком состоянии, Маша. Ты заслуживаешь нормального, безопасного места. И пока у тебя нет другого выхода – это место мой дом.
Её глаза расширяются, щеки пылают.
– Нет… не нужно, правда… – бормочет она, глядя на свои сцепленные пальцы.
– Нужно, Мария. Это решение принято. Смирись, – говорю я твердо, и по тону понятно, что отступать не собираюсь.
– Я не хочу быть обузой, – произносит она с горькой, почти невидимой улыбкой.
– Для меня ты никогда не будешь обузой, – тихо, но с уверенностью отвечаю я.
Она медленно поднимает голову и снова смотрит мне в глаза. В этом взгляде – что-то неуловимое, тревожное, словно я подошёл к краю чего-то бездонного. В ней смешались благодарность, сомнение, стыд и – быть может – надежда.
– Спасибо вам… большое, Вадим Павлович, – говорит она наконец, с лёгкой, почти детской улыбкой.
Я подхожу ближе, присаживаюсь на край её койки. Её плечи напрягаются, тело будто сжимается – ей явно неловко от моего присутствия так близко.
– Не зови меня Вадим Павлович. Ты подруга моей дочери – считай меня своим другом. Просто Вадим, договорились? – стараюсь говорить мягко, спокойно, но тут же замечаю, как её лицо будто каменеет. Что-то в моих словах её задело.
– Всё в порядке? Я что-то не так сказал? – спрашиваю, озадаченный.
– Нет… всё нормально, – отвечает она быстро, но не глядит на меня.
– Что-то тебя всё же задело, – признаю я, наблюдая за её реакцией.
– Просто устала, – отвечает она натянутой улыбкой. Такой, какая бывает у тех, кто слишком много плакал.