— Ты когда-нибудь научишься правильно раскладывать вилки? — Павел раздражённо поправил столовые приборы. — Серебро должно лежать ручками на одном уровне. Этому ещё в детском саду учат.
Ольга молча кивнула, переложила вилки и взглянула на часы — через полчаса должны были прийти родители мужа. Она ещё не успела переодеться в праздничную одежду. Кухонные часы неумолимо отсчитывали минуты, как будто нарочно торопя её.
— И вообще, — продолжил Павел, оглядывая её с ног до головы, — ты в этой библиотечной кофте собираешься моих родителей встречать? Надень хоть что-нибудь приличное. Мы же не в сельской библиотеке чаи гонять будем.
Ольга снова кивнула и пошла в спальню. В шкафу висело несколько блузок, подаренных свекровью на прошлый день рождения — блестящих, с рюшами, совсем не в её стиле.
Она выбрала самое простую — тёмно-синюю с воротником-стойкой — и быстро переоделась, разглаживая руками мелкие складки. Потом достала из шкатулки серёжки, которые оставила ей мать — маленькие серебряные ромашки с потускневшими лепестками. Единственное, что сохранилось от родителей, кроме выцветшей фотографии отца.
Борис Михайлович на снимке улыбался, обнимая маленькую Олю. Ей тогда было пять. В том же году он уехал в Израиль с новой женой, оставив их с мамой в маленьком шахтёрском посёлке под Воркутой. Мама всегда говорила, что он просто сбежал, и Ольга в конце концов перестала ждать от него писем, перестала спрашивать о нём.
"Он забыл о нас сразу, как только сел в самолет", — говорила мама, и в её голосе слышалась такая обида, что Ольга больше никогда не поднимала эту тему.
Звонок в дверь вырвал её из воспоминаний. Родители Павла прибыли, как всегда, точно по расписанию. Нина Васильевна всегда приходила минута в минуту — одна из многих её привычек, которые она считала признаком "хорошего воспитания".
— Настенька, деточка, — Нина Васильевна расцеловала невестку в обе щеки, не снимая пальто. — Что это у тебя за серёжки дешёвые? Я же тебе нормальные подарила, с фианитами. В этих ты как сельская учительница.
— Меня зовут Ольга, — тихо поправила она, как делала уже десятки раз за десять лет брака. — Настей была моя прабабушка.
— Ай, какая разница, — отмахнулась свекровь, проходя в квартиру. — Всё равно обе из деревни. Кстати, в подъезде опять грязно. Это ваша очередь убирать?
Павел хмыкнул, принимая у отца пакеты с продуктами.
— Мам, ты не сердись на неё, — подмигнул он, вешая пакеты на дверную ручку. — Она нас рядом с собой дикарями считает. Библиотекарша, интеллигенция. Вчера весь вечер меня пилила, что я Достоевского не перечитываю.
Ольга вздрогнула — никогда она не пилила мужа за непрочитанные книги. Наоборот, старалась о работе вообще не говорить, зная, как раздражает его "эта библиотечная чушь".
Нина Васильевна покачала головой, вешая пальто на крючок.
— Ну-ну, какая интеллигенция... Посмотри на её руки — ногти обкусанные, кожа шершавая. У настоящих дам руки всегда ухоженные. Я в её годы уже начальником отдела была, а она книжки расставляет целыми днями.
Ольга молча пошла на кухню, чтобы закончить с сервировкой. Она давно привыкла к подобным разговорам. С самого первого дня, как переступила порог этой квартиры — просторной трёшки в центре, которую родители подарили Павлу перед свадьбой — её не покидало ощущение, что она здесь чужая. Как будто она не жена, а гостья, которую только терпят.
Квартира была обставлена дорогой мебелью — блестящими лакированными шкафами, хрустальными люстрами, толстыми коврами. Павел, менеджер в престижном автосалоне, любил подчёркивать, что они живут "выше среднего уровня". А Ольга... Ольга просто любила книги. В детстве она мечтала быть писательницей, но после ухода из жизни мамы пришлось рано начать работать, и высшее образование она получила заочно, уже работая в библиотеке.
— Оленька, дорогая, а вилочку для рыбы почему не положила? — Нина Васильевна вплыла на кухню с пакетом в руках. — Я же форель принесла, как обычно. Неужели опять забыла?
— Извините, сейчас достану, — Ольга потянулась к ящику с посудой.
— Не утруждайся, — свекровь открыла буфет и достала оттуда специальную вилку, которую сама же когда-то подарила. — И тарелки поменяй, пожалуйста. Мы с Геннадием Петровичем будем есть с белых, а тебе можно и эту, — она достала с нижней полки старую тарелку с маленькой трещиной. — Тебе, Настенька, и такая сойдёт, не привыкла к хорошему.
Ольга молча забрала тарелку. Какой смысл спорить, если свекровь всё равно настоит на своём. Она представила, как мама раскритиковала бы её за такую покорность. "Ты же не половик, Оленька, чтобы по тебе ноги вытирали", — звучал в голове её голос. Но мамы уже десять лет как нет, и Ольга давно перестала огрызаться. Просто смирилась.
Ужин проходил, как обычно. Павел с родителями обсуждали последние покупки — новый телевизор, кожаный диван, планы на отпуск в Турции. Ольга сидела на краешке стула, изредка кивая и отвечая односложно, если к ней обращались.
— А ты бы поучилась у моей коллеги Верочки, — Нина Васильевна отрезала кусочек форели, отправляя его в рот. — Она, конечно, тоже из простых, но хоть следит за собой. На каблуках ходит, платья носит. А ты вечно как сиротка. С твоей-то фигурой можно было бы и получше одеваться.
— Мама, — вмешался Павел, — не начинай опять. Оля... ну, какая есть. Не всем же быть модными. У неё другие достоинства.
Ольга почувствовала, как щёки заливает краска. Достоинства? О каких достоинствах он говорит, если за последний год ни разу их не заметил?
— Я просто о тебе забочусь, сынок, — Нина Васильевна промокнула губы салфеткой. — Неприятно, наверное, когда тебя спрашивают, почему твоя жена как школьная училка одевается. Ты такой видный мужчина, а рядом...
— Да никто не спрашивает, — Павел махнул рукой. — Тем более, в автосалоне все свои, знают, что у неё зарплата копеечная. Мы же не из-за денег вместе.
Тон, которым это было сказано, заставил Ольгу внутренне сжаться. Не из-за денег. А из-за чего тогда? Когда они последний раз говорили по душам? Когда он в последний раз делал ей комплимент?
— Извините, — Ольга встала из-за стола. — Я забыла чай поставить.
На кухне она немного постояла у окна, глядя на вечерний двор. Десять лет уже прошло, а легче не становится. Каждый семейный ужин — как маленькая пытка. Каждый раз одно и то же: насмешки, пренебрежение, снисходительность. И с каждым разом всё труднее делать вид, что её это не задевает.
Вскоре раздался стук в дверь — наверняка пришёл брат мужа — Денис с женой. На "семейные ужины" обычно собиралась вся компания.
— Оля! — Павел заглянул на кухню. — Ты чего копаешься? Все уже пришли, а ты тут прячешься.
— Иду, — она взяла заварочный чайник и пошла в комнату.
В гостиной уже сидели Денис с женой Викой — яркой блондинкой с модной стрижкой и дизайнерскими серьгами. Вика всегда смотрела на Ольгу с плохо скрываемым пренебрежением, считая её "серой мышью".
— О, Олечка, — пропела Вика, поправляя безупречную укладку, — какая хорошенькая блузка. Это Паша подарил?
— Нет, — Ольга ставила чашки на стол, стараясь не встречаться с ней взглядом. — Это от Нины Васильевны.
— У тебя хороший вкус, тёть Нин, — подмигнула Вика. — Сразу видно, что дорогая вещь. А то Оля всё в своих обносках ходит, мы с девочками в салоне уже шутим, что у Пашки жена из библиотечного склада одевается.
Все засмеялись, а Ольга, сделав вид, что не услышала, вернулась на кухню за тортом. Это был юбилей их с Павлом свадьбы — десять лет. Она сама испекла торт, украсив его кремовыми розочками. Три часа возилась, чтобы всё было идеально.
— Вот это красота! — воскликнул Геннадий Петрович, когда она внесла торт в комнату. — Молодец, Ольга! Хоть что-то умеешь.
— Ой, а мне кусочек побольше, — Нина Васильевна демонстративно отодвинула тарелку, когда Ольга положила ей торт. — А Оленька у нас скромная, уже небось наелась, пока готовила. Наверное в деревне не могла себе позволить такой стол накрыть?
— Да уж, — хмыкнул Павел, отпивая из бокала красное, — моя жена — деревенская нищебродка, её отец сбежал, даже копейки не оставил!
Все снова рассмеялись, а у Ольги внутри что-то оборвалось. Она даже не знала, что больше ранит: слова мужа или то, как непринужденно он их произнес, словно это привычная шутка, которой можно развлекать гостей.
Чувствуя, как к глазам подступают слёзы, Ольга извинилась и вышла из-за стола. Она прошла в спальню, достала из шкатулки фотографию отца и тихо прошептала:
— Папа, почему ты меня бросил?
Мамины слова о том, что "он забыл вас, как только появилась новая женщина", звучали в голове как приговор. А что, если это правда? Что, если она просто не стоила того, чтобы о ней помнили?
Две недели спустя, когда Павел был на работе, в дверь позвонили. Курьер принёс заказное письмо из Израиля. Ольга с удивлением вертела в руках плотный конверт, пытаясь вспомнить, знает ли она кого-то в этой стране. И вдруг её осенило — отец. Он ведь уехал в Израиль.
Дрожащими руками она вскрыла конверт и достала письмо на фирменном бланке адвокатской конторы. "Уважаемая Ольга Борисовна, с прискорбием сообщаем о кончине Вашего отца, Бориса Михайловича Лебедева..." — начиналось письмо.
Ольга опустилась на стул, чувствуя, как всё плывёт перед глазами. Отец ушёл из жизни, а она даже не знала, как он выглядел в последние годы. Но дальше в письме было то, что перевернуло всё её представление о прошлом.
"Согласно завещанию, Вам переходит право собственности на особняк в Хайфе в первой линии, а также банковский счёт на сумму 8 миллионов долларов США. Ваш отец был успешным бизнесменом, основателем крупной строительной компании Lebedeff Construction. Он начал свою деятельность вскоре после переезда в Израиль и добился значительных успехов..."
К письму был приложен еще один конверт — от отца. С дрожью в руках Ольга открыла его и начала читать:
"Дорогая моя Оленька,
Прости, что молчал все эти годы. Я не бросал тебя, как думала твоя мать. Я уехал, чтобы построить для нас лучшую жизнь. Посылал вам деньги, но твоя мама возвращала их, говоря, что ей ничего не нужно от предателя. Тогда я стал отправлять анонимные переводы через общих знакомых. Надеюсь, хоть что-то до вас доходило.
Я следил за твоей жизнью издалека, знаю о твоей работе, о муже. Хотел приехать на твою свадьбу, но боялся всё испортить своим появлением. Я скрывал своё богатство, чтобы защитить тебя — не хотел, чтобы к тебе относились по-особому из-за денег. Хотел, чтобы ты выросла сильной, самостоятельной. И ты такой стала.
Прости меня, дочка. Знай, что я всегда тебя любил.
Твой папа."
К письму прилагались фотографии — отец на фоне огромного особняка с бассейном, отец за рабочим столом в роскошном кабинете, отец на яхте... На всех снимках он выглядел успешным, уверенным в себе человеком. И так похожим на того молодого папу из её детских воспоминаний.
Ольга вспомнила таинственные посылки, которые они с мамой получали в детстве — конверты с деньгами без обратного адреса. Мама всегда говорила, что это "от дальних родственников", но теперь всё встало на свои места. Это был отец. Он не забыл о них, он помогал, как мог, не требуя благодарности, не ожидая признания.
Она долго сидела, перечитывая письмо отца, и в голове постепенно созревал план. План, который поможет ей раз и навсегда поставить точку в отношениях со свекровью и мужем, которые все эти годы попрекали её происхождением и бедностью.
На следующий "семейный ужин" Ольга пришла в джинсах и простой футболке, чем вызвала очередную волну насмешек.
— Настенька, ты совсем перестала за собой следить, — Нина Васильевна покачала головой. — Скоро будешь как бомж выглядеть.
— Да она и так недалеко ушла, — хохотнул Денис. — Вечно в своих тряпках затрапезных.
Ольга молча накрывала на стол, не реагируя на подколки. Она чувствовала себя странно спокойной, как будто находилась над всей этой ситуацией, как будто наблюдала за происходящим со стороны. Она дождалась, когда все сядут, и только тогда достала из сумки большой конверт с документами.
— У меня для вас новость, — сказала она спокойно, выкладывая на стол фотографии особняка и документы на наследство. — Мой отец не сбежал просто так. Он оставил мне это.
Повисла тишина. Павел с открытым ртом смотрел на бумаги, Нина Васильевна прищурилась, разглядывая фотографии. Даже Вика замолчала, пытаясь рассмотреть снимки.
— Да что ты выдумываешь, побирушка? — фыркнула наконец свекровь. — Это подделка, тебе такой дом и не снился!
— Оль, ты серьёзно? — Павел схватил документы, вчитываясь в строчки. — Это правда?
— Фотошоп, небось, — хмыкнул Денис, рассматривая снимки. — Не может быть, чтобы у такой серой мыши был богатый папаша.
— Ты всегда была никчёмной, и никакие байки этого не изменят! — продолжила Нина Васильевна, перекрикивая всех. — Даже если твой папаша и оставил какую-то хибару, это не делает тебя особенной! У нормальных людей родители помогают детям при жизни, а не после смерти!
Ольга смотрела на эту семью — людей, рядом с которыми прожила десять лет своей жизни, и видела их будто впервые. Видела их мелочность, жадность, пустоту. И понимала, что никогда не была им по-настоящему близка. Они принимали её только потому, что можно было чувствовать своё превосходство.
Что-то внутри Ольги сломалось. Десять лет унижений, десять лет тихого терпения и смирения — всё это вдруг выплеснулось наружу. Она медленно встала, взяла праздничный торт — большой, с кремовыми розочками — и с размаху опустила его на голову Нины Васильевны.
Крем потёк по лицу свекрови, та закричала, вскакивая со стула:
— Ах ты дрянь! Что ты делаешь?!
— Теперь утрись моим наследством, Нина Васильевна, — сказала Ольга с холодным спокойствием. — И запомни моё имя. Меня зовут Ольга Борисовна Лебедева, дочь успешного бизнесмена. И больше я не позволю никому называть меня нищебродкой.
Павел, опомнившись, бросился к ней:
— Оль, это шутка была, прости! Мы же не всерьёз это всё говорили. Просто дразнили тебя немного. Ты же знаешь, как я тебя люблю.
Но она уже всё решила. В его глазах она видела не раскаяние, а жадный блеск. Он думал не о ней, а о деньгах, которые теперь у неё есть. О том, как изменится его жизнь.
— Десять лет, Паша, — тихо сказала она. — Десять лет ты стоял и смотрел, как твоя семья унижает меня. И никогда не заступился. Теперь ты говоришь, что любишь? Нет, Паша. Ты не любишь никого, кроме себя.
Отодвинув мужа, Ольга прошла в спальню, собрала необходимые вещи и документы. Уходя, она оставила на кровати свою старую куртку с запиской: "Носи, пока не заработаешь на новую".
Через месяц, уладив все формальности с наследством, Ольга улетела в Израиль. В аэропорту её встречал адвокат отца, Яков — пожилой мужчина с добрыми глазами, который знал её историю.
— Ваш отец очень гордился вами, — сказал он, передавая ей небольшую коробку. — Он вёл дневник все эти годы. Там есть страницы, посвящённые вам.
Вечером, сидя на террасе своего нового дома и глядя на закатное море, Ольга листала дневник отца. "Моя Оленька сегодня пошла в первый класс", "Олечка выиграла конкурс чтецов", "Сегодня узнал, что моя дочь выходит замуж"... И на каждой странице: "Ты была моим светом, Оля".
Она никогда не думала, что человек, которого считала бросившим её, на самом деле никогда не переставал любить её. Он был далеко, но его сердце всегда оставалось с ней. И теперь, спустя столько лет, он дал ей не только материальное богатство, но и нечто более ценное — уверенность, что она достойна любви, что она никогда не была "никчёмной" или "нищебродкой". Она всегда была любимой дочерью, просто не знала об этом.
Слёзы текли по её щекам, но это были уже не слёзы обиды или горечи. Это были слёзы примирения с прошлым, примирения с собой. Она знала, что никогда не вернётся к Павлу, никогда больше не позволит себе быть "удобной" или "незаметной". Отец хотел, чтобы она была сильной — и теперь она стала такой.
Через год Ольга открыла благотворительный фонд в память отца, помогающий женщинам, оказавшимся в сложной жизненной ситуации. Глядя на море из окна своего кабинета, она часто думала о том, как одно письмо изменило всю её жизнь. Как оно не просто подарило ей состояние, а вернуло ей себя — ту сильную, уверенную Ольгу, которой она всегда могла быть, если бы не позволила другим убедить себя в обратном.
А Павел и его семья, по слухам, всё ещё обсуждали на своих ужинах "неблагодарную Ольгу", которая "зазналась из-за денег". Но их слова больше не имели значения — они тонули в пустоте, не достигая берегов её новой жизни.