Звук падающей воды из крана казался оглушительным в этой тишине. Капля за каплей — удары по металлу, как молоточки по нервам. Я механически складывала праздничную скатерть. Гости разошлись. Именинный пирог так и остался недоеденным.
Мне исполнилось пятьдесят пять. Юбилей, который должен был стать праздником. Хотя бы маленьким, но праздником.
— Лариса, ты чего возишься? — голос Виктора из гостиной был пропитан раздражением. — Уже поздно.
Я промолчала, сжав губы. Старалась не думать о сказанном им при гостях. Пыталась дышать глубже. Но слова всё равно метались в голове, как бабочки, бьющиеся о стекло.
«Женщине в твоём возрасте пора смириться, что всё лучшее позади».
Он сказал это с улыбкой, словно пошутил. Подруги опустили глаза. Сестра быстро заговорила о новом торте, который недавно научилась печь. Сын сжал под столом мою руку. А я... я улыбнулась. Потом принесла чай.
Как всегда.
Сейчас, когда все ушли, эта фраза звучала особенно отчетливо. Она не была новой. Подобные замечания давно стали частью нашей жизни.
«Ничего в тебе не осталось – ни ума, ни красоты».
«И это ты называешь ужином?»
«Опять эту тряпку надела? Хоть бы раз о себе подумала».
Каждый раз я глотала обиду, натягивала улыбку. Мой брак с Виктором давно превратился в соседство двух чужих людей. Одному из которых вечно не хватало тишины, безупречного порядка и уважения. А второму... Чего не хватало мне?
Я сложила скатерть в комод, вытерла руки и подошла к зеркалу в прихожей. Каштановые волосы с серебристыми нитями седины, морщинки вокруг глаз, усталость во взгляде. Я поймала себя на мысли, что не помню, когда в последний раз смотрела на своё отражение дольше нескольких секунд.
— Ты скоро? — снова окликнул Виктор.
— Иду.
Наутро я проснулась от звука закрывающейся двери. Виктор ушел на работу, не разбудив меня. Хотя обычно он любил подчеркнуть, что я «разлеживаюсь до обеда». Даже в выходные.
Я лежала, глядя в потолок. Солнечный луч разрезал комнату пополам. За окном чирикали воробьи. Из открытой форточки тянуло сиренью — этой весной она расцвела особенно пышно.
«А почему я продолжаю терпеть?»
Этот вопрос возник так неожиданно, что я даже села на кровати. Он показался кощунственным. Тридцать лет брака — разве можно всё перечеркнуть только потому, что тебе говорят колкости? У всех так. Все терпят.
Я вспомнила свою мать. Она никогда не жаловалась, хотя отец не упускал случая указать ей на недостатки. «Женщина должна быть терпеливой, — говорила она. — Мужчинам тоже нелегко».
Что изменилось сейчас? Почему после стольких лет этот вопрос возник так остро?
Я встала, машинально расправила постель, пошла на кухню. Привычно поставила чайник, достала хлеб для тостов.
Взгляд упал на вазу с фруктами. Среди ярких апельсинов и яблок лежала записка. Я развернула листок.
«Мама, спасибо за вечер. Позвони, как проснешься. Люблю. Игорь».
Сын приезжал редко — работа в другом городе, своя семья. Но каждый его приезд был для меня маленьким праздником. Вчера он задержался дольше всех. Помогал убирать со стола, мыть посуду. И смотрел на меня с какой-то особенной грустью.
— Мам, ты счастлива? — спросил он внезапно, когда мы остались вдвоем на кухне.
Я замерла с тарелкой в руках.
— Что за вопрос, Игорёк? Конечно. У меня есть вы с Настей, внуки...
— Я не об этом, — он смотрел серьезно, прямо. — Ты, сама по себе. Без нас. Ты счастлива рядом с отцом?
Я помню, как замешкалась. Искала ответ, который устроил бы нас обоих. А потом просто сказала правду:
— Я не знаю, Игорь. Я давно перестала задавать себе этот вопрос.
Он обнял меня тогда так крепко, словно хотел защитить от чего-то. А от чего? От собственной жизни?
Я набрала его номер.
— Доброе утро, соня, — голос сына звучал бодро. — Выспалась?
— Да, — я улыбнулась в трубку. — Записку твою нашла. Спасибо.
— Мам, — он помедлил. — Я вчера долго думал. Помнишь, ты мечтала открыть кулинарные курсы? У вас в городке ничего такого нет, а ты так вкусно готовишь...
Я вздохнула. Эта мечта осталась в прошлом. Виктор тогда сказал, что это блажь, что на кухне можно готовить и для семьи, а не «выставляться на публику».
— Мама, тебе нужно что-то своё, — продолжил Игорь. — Что-то, что будет приносить радость.
— В моём возрасте поздно начинать, — я повторила слова Виктора, сказанные когда-то.
— Неправда, — в голосе сына звучала твердость. — Тебе только пятьдесят пять. Впереди еще столько всего!
После разговора я долго сидела на кухне. В голове вертелись образы из прошлого. Тот день, когда мне предложили работу в библиотеке, а я отказалась, потому что Виктору нужен был горячий обед. Та поездка с подругами на море, от которой я отказалась, потому что «кто будет следить за домом?». Те курсы рисования, на которые я так и не записалась, потому что это «несерьезное занятие для взрослой женщины».
Сколько себя я отдала, растворила, потеряла?
Звонок в дверь вырвал меня из размышлений. На пороге стояла Тамара из соседней квартиры с корзинкой свежей выпечки.
— С добрым утром, именинница вчерашняя! — она улыбалась широко, искренне. — Я вчера не смогла зайти, готовилась к выставке. Но печенье напекла, принимай!
Тамара, моя ровесница, развелась пять лет назад. Многие соседки качали головами: «На старости лет осталась одна». Я тоже, помнится, удивлялась её решению. А теперь смотрела на нее — яркую, живую, с блеском в глазах — и что-то сжималось внутри.
— Проходи, чайник как раз закипел.
Мы сидели на кухне, и Тамара рассказывала о своей выставке авторской керамики, о поездке в горы, о новом хобби — танцах.
— Представляешь, в нашем возрасте, а я танцую сальсу! — смеялась она. — Преподаватель говорит, у меня талант.
— А не страшно было? — вырвалось у меня. — Ну, начинать всё заново?
Она посерьезнела.
— Страшно, Лариса. Очень страшно. Каждый день думала — а вдруг ошиблась? А вдруг не справлюсь? А потом поняла: если не сейчас, то когда? Сколько еще лет я проживу в страхе и оглядке?
— И тебе не одиноко?
— Иногда бывает, — она пожала плечами. — Но знаешь, что я поняла? Одиночество вдвоем гораздо страшнее, чем одиночество наедине с собой.
Я опустила глаза. Это было слишком близко к тому, что я чувствовала каждый день.
После ухода Тамары я достала старый фотоальбом. Листала хрустящие страницы, разглядывая себя прежнюю. Студентка педагогического, с косой до пояса и мечтами о путешествиях. Молодая мама, счастливая, несмотря на усталость. А вот здесь... здесь уже видно, как я начала меняться. Взгляд потухший, улыбка сдержанная. Фотографий становилось всё меньше. Словно я постепенно исчезала из кадра, из жизни.
В следующие дни что-то изменилось. Я просыпалась раньше обычного, с каким-то внутренним беспокойством. Словно внутри зародилось что-то новое, неизведанное.
Я стала встречаться с Тамарой. Мы гуляли в парке, пили кофе в маленькой кофейне на углу. Однажды она затащила меня на свои танцы. Я стояла у стены, не решаясь присоединиться, но наблюдая за этими женщинами — свободными, смеющимися, живыми — я чувствовала, как внутри разгорается тепло.
Виктор заметил перемены. Сначала удивлялся, почему обед не готов к его приходу. Потом раздражался, что я «слоняюсь неизвестно где». Однажды вечером, когда я вернулась с мастер-класса по керамике (Тамара уговорила попробовать), он встретил меня в дверях.
— Ты что, в молодость решила впасть? — в его голосе звучала насмешка. — Как девчонка, бегаешь по кружкам.
Раньше я бы промолчала. Извинилась бы. Но что-то изменилось.
— Я просто живу, Витя, — сказала я спокойно. — И мне это нравится.
Он посмотрел на меня с недоумением. А мне вдруг стало легко.
Игорь приехал через две недели. Вошел на кухню и замер.
— Мам, ты... изменилась.
Я улыбнулась. Я знала, что он имеет в виду. Дело было не в новой прическе или блузке. Дело было во взгляде, в осанке. В том, как я держала голову.
— Рассказывай, — он сел напротив, подперев подбородок рукой, как в детстве.
И я рассказала. О Тамаре, о танцах, о том, как записалась на курсы компьютерной грамотности. О том, как впервые за много лет купила себе платье — яркое, совсем не «по возрасту».
— А папа что? — осторожно спросил Игорь.
— Не понимает, — я пожала плечами. — Но знаешь... мне уже не так важно его понимание. Я столько лет жила его оценками, его правилами. Мне кажется, пришло время пожить своими.
Сын смотрел на меня с гордостью. И я вдруг поняла: он единственный, кто видел, как я медленно исчезала. И сейчас он видит, как я постепенно возвращаюсь.
В тот вечер, когда Виктор вернулся с работы, я ждала его в гостиной. На столе лежали буклеты.
— Что это? — он нахмурился, взяв глянцевую бумагу. — «Санаторий на озере Светлом»?
— Я уезжаю на месяц, — сказала я, удивляясь спокойствию своего голоса. — А потом, возможно, перееду к дочери. Я больше не буду жить в страхе и молчании.
Виктор рассмеялся. Неверяще, с вызовом.
— Да куда ты поедешь? Кому ты нужна?
Еще месяц назад эти слова ранили бы до глубины души. Но сейчас я смотрела на него и видела не грозную фигуру, а просто уставшего мужчину, который привык к определенному порядку вещей. Который не может принять, что этот порядок меняется.
— Я нужна себе, Витя, — я встала. — И этого достаточно.
Через неделю я уехала. Собрала чемодан, обняла ошеломленного Виктора, который до последнего не верил, что я действительно это сделаю.
Санаторий располагался на берегу небольшого озера, окруженного соснами. В первый же вечер я вышла на берег и долго стояла, глядя на закат. Розовые и золотые блики играли на водной глади. Ветер трепал мои волосы.
Я достала телефон и сделала фото. Отправила Игорю с подписью: «Я на месте. Здесь красиво».
А потом, поддавшись внезапному порыву, отправила то же фото Виктору.
Он позвонил почти сразу.
— Ты надолго? — в его голосе звучала растерянность.
Я смотрела на золотую дорожку на воде, на далекий берег, на бескрайнее небо. Впервые за много лет я чувствовала себя свободной. Живой.
— Я — навсегда изменилась, Витя, — тихо сказала я. — А ты? Решай сам.
Повисла пауза.
— Я... — он запнулся. — Я скучаю, Лара.
Это было неожиданно. Он не называл меня «Ларой» лет двадцать.
— Я тоже, — призналась я честно. — По тому тебе, каким ты был раньше. По нам. Но я больше не могу быть прежней. И не хочу.
— А какой ты хочешь быть? — в его голосе звучало искреннее непонимание.
— Собой, — я улыбнулась в трубку. — Просто собой.
Впереди было еще много разговоров. Может быть, примирение. Может быть, расставание. Я не знала. Но я знала одно: после его слов на юбилее я поняла, что больше так жить не могу. И это понимание стало первым шагом к свободе.
Я стояла на берегу озера, и ветер сушил слезы на моих щеках. Слезы не горя — облегчения. Я сделала глубокий вдох.
Впервые за долгие годы я была не чьей-то женой, не чьей-то матерью, не чьей-то дочерью.
Я была собой. И это было прекрасно.