Не только летние каникулы, но и зимние я проводил на даче. С вечера дед натапливал печь, а на ночь подкидывал угля — чтоб подольше было тепло. Заснуть в таких условиях было делом нелёгким, печь гудела реактивной тягой, жар пускал щупальца по всему домику, и я истекал салом. Мы слушали «Радио России» на стареньком приёмнике и я, наконец, засыпал под журчание голоса диктора Рогволда Суховерко.
А утром просыпался от лютого минуса. Дед к тому времени уже возился с печкой, старался разжечь от вчерашних углей, чтобы не тратить спичку. Я пытался понять смысл экономии — уж спичек в секретере хранилось столько, что хватило бы и моим детям до старости. Но дед был неумолим. Поддевал кочергой спёкшееся угольное крошево и подсовывал свёрнутую газетную трубочку. Почти всегда упорство заканчивалось победой, и долгожданный огонь вспыхивал, порождая надежду. Но до тех пор, пока печь как следует разгорится, я кутался в одеяло и старался отстраниться от ледяной стены, с которой на меня задумчиво смотрели ковёрные олени.
В один из таких лютых январских дней приехал дядя Саша, мамин брат. И привёз с собой сына, Лёху, моего кузена. Виделись мы нечасто, но ввиду одного возраста, мы с Лёхой неплохо ладили.
— Свожу их на охоту, — сказал дядь Саша, обращаясь к деду.
Тот молча кивнул, откинул верх дивана и выудил ружьё — вертикалку двенадцатого калибра. Неспешно (дед отличался неспешностью и основательностью) достал две пачки патронов. На одной пачке значился размер дроби «00», на другой — «четвёрка».
Дядь Саша взял штук по десять патронов из каждой пачки и рассовал в кожаный патронташ.
— Прогуляемся по сопкам в сторону Спиридона, — пояснил он.
Спиридон, он же Николай Спиридонов, был шапочным приятелем деда. Его дача располагалась вверх по ручью в полукилометре от нашей. На даче Спиридон обитал только летом, а зимой она пустовала.
На Лёхе были высокие зимние сапоги, мне же дед откопал в кладовке самые настоящие валенки. Они были чуть велики, но у деда нашлись портянки, и он оперативно научил меня азам обёртывания ног.
И мы двинулись в сопку. Снег уже стал коркой, идти оказалось тяжело. К тому же валенки скользили на крутом склоне, но я и вида не подавал. Ещё бы, не каждый день тебя берут на охоту.
Ружьё мы с Лёхой несли по очереди. Не знаю, кем представлял себя кузен, а я чувствовал себя настоящим траппером, как постаревший Зверобой. Я как раз читал Фенимора Купера. И пусть никаких капканов и силков у нас не имелось, слово «траппер» звучало для меня куда солиднее банального охотника.
Мы вышли на хребет и направились по большой дуге в сторону от дачи.
Сначала ноги у меня мёрзли, но от напряжённой ходьбы внутренность валенков вскорости превратилась в подобие сковородки. Замерзало только лицо, минус давил серьёзный. Ружьё становилось всё тяжелее, и в конце концов дядь Саша повесил его на плечо, а мы с Лёхой нашли себе палки и, опираясь на них, словно на посохи, продолжали представлять себя настоящими покорителями дикой тайги.
К нашей печали, по пути не попадалась не то что дичь — мы не видели даже воро́н. Энтузиазм начал затухать, и тут дядь Саша предложил сделать привал. Мы расположились на поляне, засыпанной снегом, и распаковали «тормозок». Я жевал сало с хлебом, словно это была самое вкусное, что едал в жизни. При том, что в миру сала я сторонился, да и хлеба старался избегать.
Уже доедая, Лёха заметил на ветке дуба метрах в десяти от нас порхание.
— Синица, — определил дядь Саша. — Кто хочет выстрелить?
Я постеснялся, поэтому вызвался Лёха. Дядь Саша загнал в патронник два заряда с мелкой дробью, протянул оружие. Лёха со знанием дела снял с предохранителя, прицелился. Ухнул выстрел, и его эхо волнами заскакало по сопкам. На снежную корку шлёпнулась тушка. Лёха кинулся за добычей. Он был воодушевлён, а я смотрел на мёртвую птичку с синеватой головкой, и что-то внутри перекатывалось, как снежные комья. Азарт от стрельбы и печальное зрелище смерти боролись во мне, и я не мог разобраться, что из них одерживает верх.
Лёха повертел синицу в руке и выкинул в снег.
Несмотря на грохот от выстрела, на соседнюю берёзу приземлился мелкий полосатый дятел и начал деловито шебуршать в коре.
— Стрельнёшь? — спросил дядь Саша и протянул ружьё.
И тут азарт пересилил. Я схватил двустволку, поймал пернатое создание на мушку. Расстояние было чуть больше, чем до Лёхиной синицы, но вполне приемлемое. Правда, раньше я стрелял с опоры, а тут пришлось держать ружьё навесу. Помня дедовы наставления, мягко надавил на спуск. Выстрел. Несколько перьев взмыли в воздух и начали медленно опускаться, переливаясь на пронзительном зимнем солнце. Дятел отлетел в сторону и, повторяя судьбу синицы, шмякнулся на снег.
Возвращаясь с трофеем, я обратил внимание на задумчивый взгляд кузена. Искорки охотничьего азарта в его глазах потухли, осталась только грусть. Дятел был мёртв настолько, словно пролежал в снегу минимум сутки.
— Молодец! — одобрил дядь Саша. Но все мы понимали, что синица и дятел имеют мало общего с настоящей добычей. Нарисованных воображением глухарей и тетеревов не было и в помине. Зайцы тоже не показывались. Мы двинулись дальше. Я какое-то время нёс дятла, сжимая его в намокшей от снега варежке, но, в конце концов, выкинул. Лиса съест, зачем-то пояснил себе, но легче от этого не стало.
Спустились с хребта недалеко от дачи Спиридона. Прошли мимо его владений: двухэтажный домик, добротная бревенчатая баня и огороженный рубленым ивняком пруд, сейчас замёрзший и покрытый истоптанным птичьими следами снегом.
Назад шли по дачной дороге. Уже на полпути к дому заметили мельтешение в ветках ясеня. Стайка мелких птах щебетала так яростно, словно птицы переругивались.
— Кто стрельнёт? — спросил дядь Саша.
Лёха только покачал головой. А я согласился. Птицы сидели высоко, а мы стояли под самым деревом, поэтому целиться пришлось почти вертикально вверх. Я дождался, пока одна из них замрёт, и выстрелил. Прямо мне под ноги упала коричневатая тушка. Дядь Саша нагнулся, поднял. Птаха была жива и только жалобно попискивала. Он протянул её мне. Я вернул ружьё и принял «подарок».
— Дрозд, — сказал дядь Саша.
Я смотрел чёрные бусинки глаз и видел там только страх.
— Отнеси Дангару, — предложил дядь Саша.
Я кивнул и всю дорогу до дачи нёс несчастную живность в руке.
Когда пришли, дрозд был ещё жив. На его перьях выступили красные шарики, видно я задел его буквально двумя дробинами.
— Дангар, держи, — нарочито весело крикнул я и швырнул птицу в сторону нашего пса. Тот поймал добычу на лету, как обычно ловил брошенные куски хлеба. Дрозд выглядывал из его пасти и продолжал попискивать. Дангар держал его в зубах и смотрел на нас.
— Ешь давай, — сказал дядь Саня.
Пёс, словно поняв, подкинул птицу в воздух и снова поймал, теперь уже целиком. Я завороженно смотрел, как двигаются собачьи челюсти. Дрозд больше не пищал, на моих глазах живое существо превратилось в мёртвое.
Не знаю, понимал ли Дангар, что только что лишь божье создание жизни. Наверное, нет. Он просто ел. А кто всё-таки был виновен в ненужной смерти, думаю, вы догадались.
Спасибо за внимание!
#автофикшн #чтение #литература
____________________________________________
Читайте также: