Арина замерла, сжимая в пальцах тюбик помады. Не просто помады — той самой "Carmin Parisien" глубокого, почти бургундского оттенка "Багровый закат", которую мать выписывала из Парижа каждые полгода, экономя на всём остальном. Тюбик матово поблескивал в ладони, как улика на месте преступления.
– Я могу всё объяснить, – Михаил стоял в дверях гаража, опираясь плечом о косяк с такой нарочитой небрежностью, что сразу становилось ясно — внутри у него всё сжалось в тугой комок.
– Неужели? И что же ты мне объяснишь? – Арина подняла помаду ближе к свету. – Откуда в твоём бардачке взялась помада, которую невозможно купить в России вот уже лет десять? Ту самую, от которой мама с ума сходила?
В воздухе запахло не просто скандалом — крушением
Михаил шагнул к машине, словно хотел перехватить неопровержимую улику, но замер на полпути. Его руки — руки реставратора, привыкшие к филигранной работе с миниатюрными деталями — вдруг стали большими и неуклюжими, как у подростка.
– Я не думал... что ты полезешь в бардачок, – он запнулся, и эта заминка стоила ему дороже любых оправданий.
Арина хрипло рассмеялась — так смеются люди, которым внезапно стало нечем дышать.
– Господи, Миша, я искала документы на машину! А нашла... это. – Она покрутила тюбик, и золотистые буквы на нем вспыхнули, как издевательская насмешка. – Двадцать лет вместе, и вдруг — помада. Французская. Та самая.
– Арина, ты не понимаешь... – в голосе Михаила мелькнула та особенная интонация, с которой он обычно рассказывал о своих профессиональных секретах.
– О нет, милый, как раз понимаю! – она швырнула помаду ему в грудь, но он поймал её с ловкостью человека, привыкшего обращаться с хрупкими ценностями. – Вопрос только в том, как давно это длится и почему именно эта помада? Она хоть знает, что эта марка была маминой страстью?
Тюбик в его руке казался крошечной бомбой замедленного действия
Они познакомились в Эрмитаже двадцать два года назад — Арина водила экскурсию для иностранных студентов, Михаил тогда только-только получил должность младшего реставратора. Она увидела его в зале нидерландской живописи — сутулого, с вихрастым затылком, в нелепом свитере, который был ему откровенно велик. Он стоял, почти уткнувшись носом в полотно Ван Дейка, и что-то неразборчиво бормотал себе под нос с таким увлечением, что Арина, вместо того чтобы одернуть нахала, нарушающего регламент, замерла, завороженная этой странной страстью.
Говорят, реставраторы разговаривают с картинами. Михаил с ними танцевал
– Вы понимаете, какой здесь мазок? – спросил он, даже не обернувшись, словно точно знал, что она стоит за его спиной. – Смотрите, как положен пигмент. Семнадцатый век, а краска дышит, будто нанесена вчера!
Арина тогда еще не понимала, что это и была его форма любовного признания. Михаил не умел говорить о чувствах — только о красках, фактурах и реставрационных техниках. Мать Арины, Софья Павловна, полгода называла его "этот твой странный безмолвный шаман" и лишь потом, безнадежно махнув рукой, сократила до "твой Миша". Когда они поженились, Софья Павловна вздыхала: "Он, конечно, не от мира сего, но в наше время это, пожалуй, комплимент".
А потом Софья Павловна заболела — стремительно, яростно, будто и эту последнюю битву жизни решила провести с фирменным размахом. В те месяцы Михаил обнаружил в себе удивительную способность: он умел сидеть у постели умирающей тещи часами, молча и неподвижно, словно это была еще одна работа реставратора — бережно проводить человека в вечность, не разрушив его достоинства.
– Ариночка, – сказала Софья Павловна в одну из последних ночей, – возьми из моей сумочки последний тюбик. Carmin Parisien. Мой "Багровый закат". Жаль, не успею его докрасить.
Помада была фамильным поветрием — еще бабушка Арины, командировочная в послевоенный Париж, привезла первый тюбик. С тех пор три поколения женщин их семьи красили губы только этим оттенком. Когда фирма закрылась, а помада исчезла из производства, Софья Павловна оплакивала этот факт горше, чем иные оплакивают ушедшую молодость.
Арина так и не смогла ее использовать — берегла как память
А потом жизнь поехала дальше: дочь Ксюша окончила школу, и им с Михаилом пришлось влезть в ипотеку ради квартиры в двух шагах от Академии художеств. Арина оставила Эрмитаж ради частной галереи, где платили вдвое больше, хотя коллекции были в десять раз менее значительны. Михаил же наоборот взлетел в профессии — его руки теперь ценились на вес золота. Он работал над реставрацией частных коллекций, музейных экспонатов, возвращал к жизни фамильные портреты аристократических семейств и старинные иконы, найденные на чердаках.
– Миша, ты на работе женат, а на мне так... подрабатываешь, – шутила Арина в те редкие вечера, когда он возвращался домой до полуночи.
– Я просто знаю, что ты никуда не денешься, – отвечал он с той особенной, чуть кривоватой улыбкой, которая всегда заставляла ее сердце сделать маленький кульбит.
Двадцать лет брака — это когда утром вы рассказываете друг другу сны, а вечером — необязательные мелочи прошедшего дня. Когда приметы измены стали бы очевидны, как громкий чих в концертном зале. Когда ты точно знаешь все маршруты мужа, его доходы, его костюмы, его стопки книг по искусству, растущие по углам, как сталагмиты.
И вдруг — помада. Та самая, которую невозможно купить.
Ксюша, их двадцатилетняя дочь с челкой цвета воронова крыла и привычкой говорить старшим "окей, бумер", тогда заметила между делом: "Мам, ты какая-то дерганая в последнее время. Все нормально у вас с отцом?"
Арина кивнула и улыбнулась — той улыбкой, которую оттачивала годами для светских раутов и презентаций.
– Просто устала. Знаешь, возраст, гормоны, всё такое.
Дочь смотрела на неё, как на плохо отреставрированную подделку
А через три дня Арина полезла в бардачок за документами на машину — и мир вокруг нее рассыпался на острые осколки.
Арина потратила три дня на слежку за собственным мужем. Это оказалось сложнее, чем она представляла — в детективах редко упоминают, как ноют ноги после пяти часов стояния за углом и как зверски хочется в туалет, когда объект наблюдения внезапно меняет маршрут.
– Мам, ты чего такая взъерошенная? – Ксюша перехватила её в коридоре, когда Арина, промокшая до нитки, пыталась незаметно проскользнуть в спальню. – У тебя такой вид, будто ты лично участвовала в затоплении "Титаника".
– Меня дождь застал, – пробормотала Арина, стягивая мокрые туфли.
– В метро? – Ксюша выгнула бровь с той фамильной иронией, которая переходила от Софьи Павловны к дочери, а от той – к внучке. – Там вроде крыша есть. Или это новый аттракцион – "подземный ливень"?
Врать собственному ребёнку оказалось мучительнее, чем сдавать экзамены в университете
На четвёртый день Михаил сам нарушил правила их молчаливой войны.
– Ты за мной следишь, – он произнёс это не вопросом, а утверждением, когда они столкнулись на кухне около полуночи. – В синем плаще и с этой дурацкой кепкой. Я тебя вчера чуть с ума не свёл, когда специально по кругу ходил.
– Если ты знал, что я за тобой слежу, почему не остановился и не поговорил со мной? – Арина вцепилась в чашку с таким остервенением, что костяшки пальцев побелели.
– Потому что... это сложно. – Михаил провёл рукой по волосам — движение, которое она знала наизусть: так он всегда делал перед особенно тонкой реставрационной работой, собираясь с мыслями. – Я не могу пока всё объяснить.
– "Пока"? А когда сможешь? Когда я найду в твоём кармане чьи-нибудь трусики? Или обручальное кольцо для второй жены?
– Арина, хватит! – он повысил голос, что случалось так редко, что даже чайник на плите испуганно заткнулся. – Я клянусь тебе всем, что для меня свято — я не изменяю тебе. Это рабочий проект. Очень деликатный.
– Насколько деликатный? Настолько, что ты не можешь рассказать о нём собственной жене?
– Именно настолько. Дай мне ещё неделю, и я всё объясню.
Молчание между ними стало плотным, как старый лак на картине
Арина не дала ему неделю. Уже на следующий день она обнаружила в кармане его рабочей куртки старую фотографию — снимок молодой женщины с поразительно знакомыми чертами лица. Волосы уложены по моде пятидесятых, высокая шея обвита ниткой крупного жемчуга, а на губах — явственно различимый тёмно-бордовый оттенок помады.
– Кто это? – она положила фотографию перед Михаилом, прервав его завтрак. – И почему она так похожа на мою мать?
– Где ты нашла это? – он побледнел, и ложка с хлопьями замерла на полпути ко рту.
– В кармане твоей куртки. Решила постирать, представляешь? Такая глупость — заботиться о муже, который прячет от тебя чужие фотографии. Так кто это?
– Это... часть проекта. Видишь ли...
– Не смей мне врать! – голос Арины, обычно мелодичный, вдруг стал похож на звук рвущейся ткани. – Эта женщина — вылитая мама. Даже родинка на шее с той же стороны. Что происходит, Миша?
Он долго молчал, затем, словно решившись, выдохнул:
– Я восстанавливаю портрет. По этой фотографии. Заказчица — пожилая дама, которая утверждает, что...
В этот момент зазвонил его телефон. Михаил взглянул на экран и как-то разом съёжился.
– Мне нужно ответить.
Он вышел в коридор, но Арина, движимая яростью, которой сама от себя не ожидала, двинулась следом, вслушиваясь в каждое слово.
– Да, Елизавета Андреевна... Конечно... Нет, я как раз собирался вам звонить... Сегодня? Хорошо, буду к двенадцати...
Арина чувствовала себя персонажем плохого сериала, но остановиться уже не могла
– Кто такая Елизавета Андреевна? – спросила она, когда Михаил закончил разговор.
– Моя заказчица, – он вздохнул и посмотрел на Арину с какой-то беспомощной тоской. – Я обещал никому не говорить, это условие контракта.
– Даже жене?
– Особенно жене, – он произнёс это так тихо, что она едва расслышала.
Через час Арина уже стояла у дверей старинного особняка на Фурштатской, выжидая момент. Ровно в двенадцать к парадному подъехало такси, из которого вышел Михаил с объёмной папкой — той самой, в которой он обычно носил реставрационные материалы.
Когда дверь за ним закрылась, Арина сделала то, чего от себя не ожидала — набрала номер домофона.
– Простите, я к Елизавете Андреевне, – произнесла она с уверенностью человека, который имеет полное право здесь находиться. – По поводу реставрации.
На удивление, её впустили без лишних вопросов. Поднявшись по старинной лестнице, она оказалась перед массивной дверью, которая распахнулась прежде, чем она успела позвонить.
– Проходите, вас уже ждут, – пожилая домработница в старомодном переднике посторонилась, пропуская Арину в просторную прихожую, заставленную антикварной мебелью и увешанную картинами в тяжёлых рамах.
В гостиной, среди этой музейной роскоши, она увидела Михаила, склонившегося над большим полотном, и рядом с ним — величественную старуху с безукоризненной осанкой и цепким взглядом. На вид ей было далеко за восемьдесят, но что-то в её облике говорило о железной воле и властном характере.
– А вот и ваша помощница, – произнесла старуха, заметив Арину, и Михаил резко обернулся.
На его лице отразилась такая гамма чувств, что Арина почти физически ощутила, как рушится карточный домик его объяснений. А затем взгляд её упал на портрет, который он реставрировал.
Молодая женщина с фотографии смотрела на неё с холста с пугающим сходством
– Кто вы? – спросила Арина, не сводя глаз с портрета. – И почему эта женщина так похожа на мою мать?
– О, так вы не в курсе? – старуха улыбнулась с каким-то хищным удовольствием. – Какая прелесть. Михаил Сергеевич сдержал слово. Что ж, раз уж вы здесь, позвольте представиться. Елизавета Андреевна Самарина. Ваша... назовём это "дальняя родственница".
Старинные часы в углу гостиной отсчитывали секунды с такой оглушительной настойчивостью, будто отбивали похоронный марш. Арина переводила взгляд с портрета на Елизавету Андреевну и обратно, пытаясь уловить мимолётное сходство, которое то проступало, то исчезало, как узор на старинной ткани при смене освещения.
– Какая именно "дальняя родственница"? – голос Арины звенел, как натянутая струна.
– Ваша бабушка, Вера Николаевна, приходилась мне кузиной, – Елизавета Андреевна величественно опустилась в кресло, жестом пригласив Арину сесть напротив. – Та самая бабушка, что привезла из Парижа знаменитую помаду.
Михаил стоял, замерев между ними, с кистью в руке, похожий на человека, случайно оказавшегося на минном поле.
– Это невозможно, – Арина покачала головой. – У бабушки не было никаких кузин. Она была единственным ребёнком в семье. Мама рассказывала...
– Ваша мать многого не знала, – старуха извлекла из резной шкатулки на столике рядом с креслом тот самый тюбик помады. – А то, что знала, предпочитала забыть. Фамильная черта — избирательная память.
Воздух в комнате загустел, как старый лак
Арина почувствовала, как по спине пробежал холодок. Что-то неуловимо фальшивое было в интонациях старухи, в её слишком отрепетированных жестах.
– И поэтому вы наняли моего мужа для реставрации портрета? И дали ему помаду той же марки, что использовала моя мать?
– О, это просто совпадение! Когда я показала вашему талантливому супругу фотографию и попросила восстановить портрет, я и понятия не имела о его семейных связях. Лишь потом, в разговоре, выяснилось, что он муж Арины, дочери Софьи! Такое чудесное совпадение...
Михаил, всё это время молчавший, вдруг резко развернулся к портрету и поднёс к нему лупу, которой пользовался при реставрации.
– Взгляните сюда, Елизавета Андреевна, – его голос звучал непривычно твёрдо. – Подпись художника. М. Вельяминов, 1986 год. А не 1952-й, как вы утверждали.
Старуха дёрнулась, но мгновенно вернула себе самообладание.
– Какая чепуха. Этот портрет писали с моей сестры в пятидесятых.
– Нет. Это современная работа, стилизация под старину. Я понял это, когда начал снимать верхний слой лака – он искусственно состарен, но химический состав выдаёт. И ещё... – Михаил осторожно снял с подрамника уголок холста. – Видите эту печать на обороте? Это производитель холстов, который начал работать только в восьмидесятых.
Старуха застыла, как гипсовая статуя с трещиной посередине
– Что происходит? – Арина поднялась так резко, что кресло за её спиной скрипнуло, словно от боли. – Кто вы такая? – она шагнула к Елизавете Андреевне, и та инстинктивно отпрянула.
– Я же сказала — дальняя родственница...
– Покажите мне ваш паспорт! – потребовала Арина с неожиданной для самой себя властностью.
– Что за нелепость? Я не обязана...
– Покажите! – Арина уже почти кричала. Портрет на стене, помада на столике, взгляд мужа — всё сливалось в какой-то безумный калейдоскоп.
Старуха сделала знак домработнице, маячившей в дверях, и та исчезла, чтобы через минуту вернуться с потёртой кожаной сумочкой.
Елизавета Андреевна с неохотой извлекла из неё паспорт и протянула Арине раскрытым.
– Самарина Елизавета Андреевна, – прочитала Арина, а затем её взгляд упал на дату рождения. – 1958 год? Но... тогда вы никак не можете быть кузиной моей бабушки! Она родилась в 1920-м!
– Двоюродной внучатой кузиной, я имела в виду... – старуха запуталась в собственной лжи, как муха в паутине.
Михаил уже держал в руках помаду и внимательно изучал её под лупой.
– Подделка, – сказал он тихо. – Качественная, но подделка. Настоящая Carmin Parisien имела особый штамп на донышке тюбика. Здесь его нет.
Тишина в комнате стала такой плотной, что её можно было резать ножом
– Ты всё это время знал? – Арина повернулась к мужу, и в её глазах плескалась такая буря эмоций, что он невольно отступил на шаг.
– Нет! То есть... я начал подозревать что-то неладное примерно неделю назад, когда обнаружил несоответствия в реставрируемом портрете. Но окончательно понял только вчера, когда проверил состав помады — она сделана из современных компонентов.
– И ты молчал?
– Я расследовал! Хотел собрать все доказательства, прежде чем...
– Прежде чем рассказать мне? – Арина почти выплюнула эти слова. – Своей жене? Которая с ума сходила от ревности и подозрений?
– Я подписал договор о конфиденциальности! – в голосе Михаила прорезалось отчаяние. – Она заплатила мне бешеные деньги! А потом начала рассказывать про родство с твоей семьёй, и я запутался... Я боялся, что это какая-то сложная семейная история, о которой ты не знаешь, и не хотел быть тем, кто...
– Простите, что прерываю ваш душещипательный диалог, – голос Елизаветы Андреевны вдруг утратил аристократические интонации, став жёстче и суше, – но я, пожалуй, пойду. Портрет можете оставить себе. Считайте это подарком на память.
Она поднялась и направилась к выходу, но Арина, движимая яростью двадцатилетней давности, схватила со столика тюбик поддельной помады и швырнула в спину уходящей старухи.
– Кто вы?! – закричала она, и в этом крике слышалась не только злость, но и боль от предательства, которое она не могла до конца осознать. – Зачем вам понадобилось всё это?! Портрет, помада, вся эта ложь о родстве?!
Елизавета Андреевна обернулась, и на её лице появилась странная улыбка — не злорадная, но какая-то почти детская, торжествующая.
– Я просто хотела узнать, насколько крепка ваша семья, – сказала она с неожиданной искренностью. – Насколько вы доверяете друг другу. И проверить, достоин ли ваш муж своей репутации лучшего реставратора города.
Она сделала паузу, наслаждаясь эффектом своих слов.
– Видите ли, Арина Дмитриевна, я — Коркина Елизавета Андреевна. Владелица галереи "Антик", в которой вы работаете уже пять лет. И я рассматривала вашу кандидатуру на должность главного куратора. Но, знаете ли, человек, работающий с предметами искусства, должен обладать особым чутьём на подделки... и на людей.
В глазах Арины плескался абсолютный, кристально чистый шок
Гостиная, ещё минуту назад такая респектабельная и чинная, вдруг стала похожа на поле боя после артобстрела — не физически, но эмоционально. Воздух звенел от невысказанных обвинений и разбитых иллюзий.
– Проверка? – Арина издала короткий, лающий смешок. – Вы превратили мою жизнь в ад на целую неделю из-за... проверки на должность?
Елизавета Андреевна пожала плечами с той особой элегантностью, которая даётся только многолетней практикой манипуляций.
– Должность главного куратора в моей галерее — это не просто работа, моя дорогая. Это допуск к коллекции, оцениваемой в миллионы евро. Я должна быть уверена, что человек на этом месте не только разбирается в искусстве, но и обладает... назовём это интуицией.
Михаил стоял, всё ещё сжимая в руке лупу, словно это был единственный твёрдый предмет в мире, расползавшемся по швам.
– Вы заплатили мне двести тысяч за реставрацию поддельного портрета? – его голос звучал одновременно растерянно и возмущённо. – И ещё двести — за молчание?
– Не драматизируйте, Михаил Сергеевич, – Елизавета Андреевна достала из сумочки чековую книжку. – Это не подделка, а целенаправленная стилизация. Работа вашего однокурсника, кстати — Марка Вельяминова. Он недурно имитирует стиль середины прошлого века, не находите? А что касается гонорара — это была честная плата за ваши профессиональные услуги. Вы, кстати, блестяще справились с технической частью работы.
Она выписала чек и положила его на столик.
– Это компенсация за моральный ущерб. И премия за блестяще пройденное испытание. Обоим.
Арина смотрела на чек, как на ядовитую змею
– Вы действительно думаете, что можете всё исправить деньгами? – она подошла вплотную к Елизавете Андреевне. – После того, как заставили меня подозревать мужа в измене? После всей этой мерзкой комедии с "дальней родственницей"?
– Не только деньгами, – старуха улыбнулась почти ласково. – Должность главного куратора ваша, если хотите. С окладом втрое больше нынешнего. И с полной свободой формирования выставочной политики.
Комната погрузилась в тяжёлое молчание, прерываемое лишь тиканьем старинных часов. Домработница, всё это время стоявшая в дверях, тихо исчезла, словно поняла, что развязка этой драмы требует уединения главных действующих лиц.
– Знаете, что самое отвратительное? – Арина вдруг заговорила совершенно другим тоном — спокойным, почти задумчивым. – Вы действительно считаете, что поступили правильно. Что имели право играть с чужими жизнями, эмоциями, отношениями. Проверять нас, как лабораторных крыс.
Она повернулась к Михаилу, и он увидел в её глазах то же выражение, с которым она смотрела на безнадёжно испорченные картины — смесь профессиональной оценки и человеческой печали.
– А ты... как ты мог подписать этот договор? Как мог позволить мне думать, что у тебя роман, когда на самом деле...
– Я струсил, – просто сказал Михаил. – Когда понял, что это какая-то странная игра, что портрет не тот, за который его выдают, а помада — подделка... я хотел докопаться до истины сам. Доказать, что меня не так-то просто обвести вокруг пальца.
Он смотрел прямо в глаза Арине, и она вдруг вспомнила того нескладного парня в зале нидерландской живописи, который мог часами говорить о тончайших нюансах чужих картин, но терялся, когда нужно было объяснить свои собственные чувства.
– Я чуть с ума не сошла, – её голос дрогнул. – Думала невесть что. А ты знал и молчал.
– Я запутался, – Михаил шагнул к ней, осторожно, точно она была хрупким, почти разрушенным артефактом, требующим особого обращения. – Чем глубже копал, тем больше всё запутывалось. А потом стало поздно говорить — ты бы мне не поверила.
Елизавета Андреевна наблюдала за этой сценой с искренним интересом коллекционера, обнаружившего редкий экземпляр человеческих отношений.
– Позволю себе заметить, – произнесла она наконец, – что вы оба прошли испытание. Ты, Арина, проявила завидную настойчивость в поиске истины, а не просто устроила истерику и подала на развод, как поступили бы девять из десяти женщин. А вы, Михаил Сергеевич, продемонстрировали незаурядную профессиональную интуицию, раскрыв секрет портрета.
– К чёрту ваши испытания, – Арина схватила сумку, готовясь уйти. – И должность к чёрту. Я не работаю с людьми, которые используют чужую боль как инструмент отбора персонала.
Но Елизавета Андреевна вдруг сделала то, чего от неё никак нельзя было ожидать — шагнула к Арине и крепко обняла её.
– Девочка моя, – сказала она совершенно другим, человеческим голосом, – я поступила отвратительно, согласна. Но я стара и бездетна, а моя коллекция — единственное, что у меня есть. Я должна быть уверена, что оставлю её в надёжных руках.
Арина застыла в объятиях старухи, как птица в силках
– Отойдите от меня, – произнесла она тихо, но с такой убийственной ясностью, что Елизавета Андреевна мгновенно отступила. – И больше никогда не прикасайтесь ко мне.
Арина повернулась к Михаилу:
– Мы уходим. Сейчас же.
Он кивнул и, не говоря ни слова, сложил свои инструменты в кейс. Вместе они направились к выходу, оставив и чек, и портрет, и всю эту изощрённую ложь позади.
Уже в дверях Арина обернулась:
– Знаете, Елизавета Андреевна, мама всегда говорила, что настоящая Carmin Parisien пахнет так, что его ни с чем не спутаешь — смородиной и кардамоном. А ваша подделка пахнет только вашей ложью.
Они вышли на улицу, и апрельский дождь немедленно обрушился на них, словно мир тоже хотел смыть всю грязь этой истории.
– Я бросил ключи от машины дома, – пробормотал Михаил, оглядываясь в поисках такси.
– И хорошо, – неожиданно ответила Арина. – Пройдёмся. Нам нужно многое обсудить. И многое простить.
Она впервые за долгие дни взяла его за руку, и он почувствовал, как внутри что-то оттаивает — медленно, болезненно, но неотвратимо.
Они шли по дождю, как когда-то двадцать лет назад после первого свидания
Через три месяца после "дела о помаде", как они стали это называть между собой, Арина сидела на балконе их квартиры и листала каталог новой выставки. Солнце заливало балкон июльским теплом, а с кухни доносился запах кофе — Михаил колдовал над туркой с привычной сосредоточенностью человека, привыкшего иметь дело с деталями.
– Будешь с кардамоном? – крикнул он.
Арина поморщилась:
– Нет. Теперь я этот запах на дух не переношу.
Память выбирает, что хранить, не спрашивая разрешения
Она отложила каталог и потянулась, подставляя лицо солнцу. Сегодня исполнялось ровно две недели, как она стала директором небольшой, но амбициозной галереи современного искусства на Петроградской. Галерея, в отличие от роскошного заведения Елизаветы Андреевны, только начинала свой путь, но именно это и привлекло Арину — возможность строить что-то с нуля, без чужих условий и проверок.
В дверь позвонили.
– Открой, пожалуйста! – Михаил выглянул из кухни с полотенцем через плечо. – Это, наверное, курьер с моими красками.
Арина спустила ноги с подоконника, впустив в дом маленький вихрь теплого воздуха, и пошла открывать. За дверью действительно стоял курьер — молодой парень с коробкой в руках.
– Доставка для Михаила Сергеевича, – он протянул планшет для подписи.
Арина расписалась и взяла коробку. На её удивление, та оказалась намного легче, чем должна была быть посылка с красками.
– Миш, тебе что-то странное привезли, – она поставила коробку на журнальный столик.
Михаил вышел из кухни, вытирая руки, и с недоумением уставился на посылку.
– Я ничего не заказывал, кроме красок.
Они переглянулись, и Арина осторожно открыла коробку. Внутри, в слоях папиросной бумаги, лежал конверт и маленький сверток.
Михаил развернул конверт и прочел вслух:
– "Уважаемые Арина Дмитриевна и Михаил Сергеевич! С прискорбием сообщаю, что вчера в возрасте 86 лет Елизавета Андреевна Коркина покинула этот мир. Перед смертью она просила передать вам этот предмет из её коллекции. С уважением, душеприказчик Р. М. Левинский".
Бумага звучала официально, но между строк проглядывало странное удовлетворение
Арина развернула сверток и замерла. На её ладони лежал тюбик помады — но не тот поддельный, а настоящий, винтажный Carmin Parisien с фирменным штампом на донышке.
– Она его всё-таки нашла, – прошептала Арина. – Настоящий.
Михаил осторожно взял тюбик, изучил его профессиональным взглядом реставратора.
– Подлинник. Выпуск 1965 года.
Из конверта выпала ещё одна записка, написанная дрожащей старческой рукой: "Простите старуху за дурацкие игры. Я искала этот тюбик много лет — для собственной коллекции. А нашла только месяц назад. Пусть он вернётся в вашу семью, где ему и место. Е.К."
Арина осторожно открыла тюбик. Помада внутри давно засохла, но когда она поднесла его к лицу, лёгкий аромат всё ещё витал над потрескавшейся поверхностью — тонкий, едва уловимый запах смородины и... кардамона.
– Удивительно, правда? – она покрутила тюбик в пальцах. – Старая карга до последнего вертела нами, как хотела.
– И всё же она отдала тебе эту помаду, – Михаил улыбнулся. – Своего рода извинение.
Арина фыркнула:
– Слишком дешёвое для той цены, которую мы заплатили.
Она помолчала, затем неожиданно рассмеялась — легко, свободно, как не смеялась уже давно.
– Знаешь, я поставлю его на туалетный столик. Рядом с маминой фотографией. Пусть стоит как напоминание.
– О чём? – спросил Михаил, обнимая её за плечи.
– О том, что даже самые обычные вещи способны превратить жизнь в детектив, если очень постараться.
Иногда прошлое возвращается только для того, чтобы попрощаться
Тюбик винтажной помады поймал солнечный луч и на секунду вспыхнул в её руках багряным закатом — тем самым оттенком, по которому сходили с ума три поколения женщин в их семье.
Ксюша вихрем влетела в квартиру, бросила сумку в угол и замерла, глядя на родителей, стоящих посреди комнаты с помадой в руках.
– Что у вас тут происходит? – она подозрительно прищурилась. – Опять какие-то семейные тайны без меня?
– Никаких тайн, – Арина протянула дочери помаду. – Просто привет из прошлого.
Ксюша повертела тюбик, поднесла к лицу, принюхалась и чихнула:
– Фу, какая древность! И вы из-за этого страдали? Вот уж действительно, у каждого поколения свои драмы.
Она бросила помаду обратно матери и скрылась в своей комнате, а Михаил и Арина переглянулись и рассмеялись — синхронно, по-настоящему, как не смеялись уже очень давно.
Арина аккуратно положила тюбик обратно в коробку. Странно, но теперь, когда она получила эту настоящую помаду, она казалась куда менее важной, чем та неделя отчаяния, подозрений и открытий. Не вещь, а испытание, которое они прошли. Или не прошли? Кто знает. Но они точно вышли из него другими — как выходят другими из реки, в которую вошли.
Михаил вернулся на кухню спасать сбегающий кофе, а Арина осталась стоять посреди комнаты, держа в руках маленький кусочек прошлого, который теперь весил намного меньше, чем казалось.
Удивительно, как иногда самые мелкие предметы становятся мостами между эпохами, людьми, чувствами. Помада цвета "Багровый закат", такого же, как солнце за окном, постепенно тонущее в тяжёлых петербургских облаках.
Она положила тюбик на полку и закрыла коробку.
Навсегда.
***
ОТ АВТОРА
В нашей жизни мелочи иногда становятся громадными препятствиями, а обычный тюбик помады способен превратиться в бомбу замедленного действия для отношений. Меня всегда завораживало, как предметы обретают значимость не из-за своей стоимости, а из-за историй, которыми мы их окружаем.
Арина и Михаил, прожившие вместе двадцать лет, вдруг оказались на грани пропасти из-за одной маленькой детали — помады редкого оттенка. Меня особенно тронуло, как их отношения, такие крепкие на первый взгляд, оказались уязвимыми перед лицом тайн и недомолвок.
А вы замечали, как часто мы готовы верить в самое худшее, даже когда речь идет о близких людях?
Поделитесь своими мыслями в комментариях — мне очень интересно узнать ваше мнение!
Если вам понравился этот рассказ — подписывайтесь на мой канал, где я собираю истории о непростых отношениях, семейных тайнах и ситуациях, в которых все не так однозначно, как кажется на первый взгляд.
Каждый день я выкладываю новые рассказы — так что скучно точно не будет! Подписка — это ваш гарантированный доступ к свежим историям во время утреннего кофе или вечернего чая.
Пока я пишу для вас что-то новое, не упустите шанс ознакомиться с уже опубликованными историями: